Чтение онлайн

Кровь прилила к щекам Пацюка, и это тоже не укрылось от Забелина. Явно смутился, покраснел – интересно, почему? Потому что стыдно деньги не возвращать? Или потому, что Крянгэ застукал его в морге?

– Я тоже помню. – Пацюк посторонился, пропуская Забелина в кухню. Но тот даже не подумал пройти. Поворачиваться спиной к типу, у которого и на уме, и в кулаках, спрятанных в карманы, неизвестно что… Это извините!..

– Сначала ты. На правах, так сказать, хозяина…Кухня была самой обыкновенной. Холодильник у окна, стол у стены, несколько навесных шкафчиков, несколько давно вышедших из моды чеканок: “Девушка и лань”, “Девушка и березка”, “Девушка и лунный свет”. В окружении одинаковых, как патроны к “АКМ”, девушек можно было немного расслабиться. Слава богу, хоть здесь нет никакого намека на присутствие покойной. Однако будь его, забелинская, воля, он присовокупил бы к трем чеканкам еще две: “Девушка и таз с кровью”, “Девушка и опасная бритва”. И снабдил бы их соответствующим артикулом.

Сам же Пацюк опасным не выглядел. Во всяком случае, пока разливал по чашкам странную жидкость наглого, ярко-рубинового цвета.

– Это что такое? – удивился Забелин.

– Каркадэ, – пояснил Пацюк. – Цветочный чай. Очень полезный. Вам сколько сахару?

– Три. Нет, четыре.

Забелину предстоял серьезный разговор, который мог кончиться чем угодно. А перед “чем угодно” никогда не помешает накачаться дармовой глюкозкой.

Пока Пацюк заправлял забелинский чай сахаром, следователь крутил головой, изучая возможное поле боя. В кухне не особенно развернешься и состязания по вольной борьбе не проведешь – слишком тесно. Так что, вооружившись пистолетом и спрятав бритву, он до некоторой степени себя обезопасил. Никаких ножей в обозримом пространстве, никаких утюгов, паяльников, напильников, штопоров; никаких подсвечников и канделябров. И отбившихся от рук пестиков для картофельного пюре.

Можно приступать.

Забелин отхлебнул широко разрекламированный Пацюком каркадэ (оказавшийся на поверку самым обыкновенным компотом, в котором плавали скукоженные тельца каких-то цветов) и ласково, по-отечески, улыбнулся:

– Да, брат… Лицо у тебя не того. Не внушает оптимизма…

– Вы уже говорили об этом, – напомнил Пацюк.

– Что-то припоминаю. Часто тебя так накрывает?

И снова мочки пацюковских ушей вспыхнули, а на глаза навернулись слезы. Забелин сильно подозревал, что – крокодиловы.

– Не часто, – выдавил из себя Пацюк. – Редко. Никогда такого не было.

– Я сенную лихорадку имею в виду, – уточнил Забелин.

– Я тоже. – Лихорадочный румянец переместился с мочек на щеки.

– А ты что подумал? – продолжал донимать Пацюка следователь.

– Про сенную лихорадку… подумал.

– Тебе отлежаться надо. А не по моргам шастать. Кстати, ты что там делал?

Пацюк открыл было рот, снова закрыл его и ничего не сказал. Только волосы у него зашевелились. Именно зашевелились, издавая какое-то странное, едва уловимое ухом шипение. Забелин завороженно наблюдал за каплей слюны, приклеившейся к уголку пацюковского рта. Наверняка почище серной кислоты будет. Сейчас сорвется и упадет. И тогда прости-прощай чистенький пластмассовый столик. Прожжет до основания.

Но до порчи мебели дело не дошло. Пацюк слизнул слюну, судорожно дернул кадыком и спросил, глядя прямо в глаза Забелину:

– Вы зачем пришли?

– Кетотифен принес. И пиво, – Забелин достал из кармана плаща, который так и не снял, упаковку таблеток и маленькую бутылку.

– И все?

– Не все. Еще вот это.

Торжественный момент явления народу бывшей Главной Улики наступил. Забелин отогнул рукав и легко сдернул с запястья часы “Командирские”. С трогательной гравировкой на внутренней стороне: “Егору от папы”. Но передавать часы по назначению Забелин не спешил. Он повертел механизм в руках, поднес к уху и даже потряс им в воздухе.

Прямо перед носом Патока.

– Твои? И надпись имеется: “Егору от папы”.

– Мои. – Как ни странно, Пацюк не выказал никаких признаков беспокойства. – А я-то думал, что наконец от них избавился.

– Не избавился, дорогой мой, не избавился…

"А надо было бы избавиться в первую очередь”, – хотел сказать Забелин. Но промолчал.

– И где же вы их нашли, шеф? В сейфе, как всегда? Или в ватерклозете? Я их обычно там забываю… Или из буфета принесли?

– Думай. Думай.

– Ну, не знаю. – Пацюк наблюдал за Забелиным, явно заинтригованный. – В “рафике”?.. Оксана-секретарша подсуетилась?

– Опять не угадываешь.

– Сдаюсь. – Для убедительности Пацюк даже поднял руки.

Давай, Даня! Давай, Даниил Константинович Забелин! Сейчас все станет на свои места.

– На Пограничника Гарькавого, – с выражением, четко отделяя одно слово от другого, произнес Забелин. – Знакомый адрес?

Пацюк затравленно смотрел на Забелина. Ай парень, ай актер, ничего не скажешь! Сейчас будет разыгрывать удивление, потом – изумление, потом – оскорбленную невинность. А играет как! Надо же, прямо Смоктуновский тебе из “Гамлета” с черепом в обнимку… Верный “Макаров” и только что прирученная янтарная бритва приятно холодили забелинские бока, а сам он разглядывал стажера с детским любопытством Христа, только что вознесенного на небо.

К пункту “оскорбленная невинность” Пацюк так и не перешел. После “изумления” последовало “сильное изумление”, затем – “очень сильное изумление”, а затем – “изумление в 12 баллов по шкале Рихтера”. Пацюка заколотило, как Японию (опять чертова Япония!) во время землетрясения 1996 года, и он только и смог выдавить из себя:

– Я не понимаю…

– Что же тут непонятного? Часы нашли на Пограничника Гарькавого, двадцать три, квартира сто восемь. Во время обыска у убитой гражданки Алексеевой Елены Сергеевны. В ванной, на полке.

– Этого не может быть…

– Еще как может. Все задокументировано, запротоколировано и приобщено к делу.

– Но ведь меня там не было… – Пацюк потихоньку приходил в себя. Теперь он даже был в состоянии говорить более-менее связно. – Меня не было при обыске.

– При обыске не было, верно. Но, думаю, ты успел там побывать раньше. Гораздо раньше.

– Что значит – гораздо раньше?

– Это значит, когда девушка была еще жива.

– Это… Это бред какой-то… Я никогда не был в ее квартире…

– Может быть, ты с ней вообще незнаком?

– Я не утверждаю этого…

Положительно, по парню убивается “Оскар” за лучшую мужскую роль. Что-что, а отчаяние вперемешку с яростью и скорбью он подавать умеет. Изворотливый, подлец… А Забелин еще всегда ему симпатизировал… Спокойный, уравновешенный, детективы японские в столе… Из серии, где одно несчастное убийство пятьсот страниц готовят, а потом столько же обсасывают… И не дурак, и с честолюбием все в порядке… Такой может перерезать горло только из любви к чистому искусству. Сукин сын!

– Тогда, может, объяснишь мне, как они там оказались?

– Нет… Я не могу объяснить.

– Плохо, – нахмурился Забелин.

– Плохо? – переспросил Пацюк.

– Очень плохо. Хреново. Полные кранты. У тебя неприятности, Егор.

– Из-за этих часов?

– Не только. Хотя, как я успел заметить, вы с потерпевшей обменялись верительными грамотами. У нее твои часы и еще кое-что…

– Что?!

– Об этом потом. А она, как я посмотрю, расположилась у тебя основательно. Даже щеточку зубную перетащила… Я уже не говорю о косметике…