Чтение онлайн

Не думаю.

* — по республиканской традиции, военным нельзя было входить в Собрание Совета 500.

Попаданец в собственное прошлое исправляет одну-единственную ошибку, повлиявшую на всю жизнь.

Известие о военном перевороте в Париже, несмотря на его очевидную ожидаемость, сильно выбило нас из колеи. Дел и так было невпроворот: Конгресс в Цюрихе достиг своего апогея. Кроме публичных заседаний и дискуссий, происходила постоянная подспудная работа, потребовавшая привлечения всех дипломатических сил, — мне даже пришлось отозвать из Мадрида Кутузова. Кроме того, потребовалось срочно затыкать дыру в Лондоне: после феерически коварного мистифицирования принца Уэльского, ставшего посмешищем всей Европы, госпожу Жеребцову пришлось спешно отозвать — слишком уж скандальным стало ее пребывание в столице Британии.

Ко всему прочему, в меня голова шла кругом: о чём бы я не думал, мысли постоянно возвращались к моей встрече с Софией и Аннет. Вновь и вновь я вспоминал ее адрес на улице Банхофштрассе, раздобытый для меня Скалоном, и не мог решиться ни поехать к ней, ни раз и навсегда выбросить, наконец, ее из головы. Дочь… Я так хотел, чтобы у меня была дочь. Я мечтал об этом еще в том, прежнем моём мире. И вот она, настоящая, живая, плоть от плоти, и совсем рядом со мной!

Днём было много проще гнать эти мысли прочь: бесконечная круговерть заседаний, раутов, встреч, совещаний и докладов позволяли мне на время забыть обо всём прочем. Но когда наступала ночь и я оставался наедине со своими мыслями, призраки прошлого всплывали в памяти, вновь и вновь растравляя давно вроде бы зажившие душевные раны.

И, понятное дело, недостаток сна самым негативным образом сказывался на моей дневной работоспособности.

Вот и сегодня, глядя на явившегося с утренним докладом статс-секретаря Сперанского, я с трудом понимал, что там вообще происходит. Мысли перекатывались в голове с натужным грохотом, как чугунные двухпудовые ядра по железным лоткам, и голос докладчика терялся за этим скрежетом вместе с нитью моих размышлений.

— Ещё раз, Михаил Михайлович — что сейчас происходит в Париже? Каковы последние известия?

— Ваше Величество, триумвират консулов привёл к присяге воинские части парижского гарнизона, чиновников и судейский корпус. Теперь назначены выборы в Сенат; по конституции осьмого года их организует консул-электор. В парижских салонах поговаривают, что консул Сийес непременно проведет в Сенат большинство своих креатур и непременно захватит все сферы государственной власти!

— Ну что же, Сийес — это не так плохо. Он, конечно, пройдоха и плут, но зато не склонен скорее к интригам, чем к пушечной канонаде! — заметил я. — Надобно настоятельно посоветовать бундеспрезиденту Вильгельму наладить с ним отношения, послав самое дружественное письмо с поздравлениями с, ээээ… успешным приходом к власти здоровых патриотических сил. И пусть ни в коем случае не затрагивает никаких острых тем, особенно — о пребывании французских войск на территории Северогерманского союза. Время для этого пока не пришло! Что-то еще?

— У меня всё, Ваше Величество, — поклонился Сперанский, глядя на меня своими добрыми глазами раненого теленка, — но, кроме меня, приёма Вашего Величества ожидает генерал Скалон с неким важным известием!

— Прекрасно, будете покидать кабинет, скажите ему, пусть сразу войдёт!

«На ловца и зверь бежит», — думал я, глядя на собирающего бумаги Сперанского. «Узнаю у него, где сейчас Софи с девочкой, и где ее можно сейчас застать. К чёрту всё! Это не может больше продолжаться — надо уже решиться на что-то!»

Антон Антонович вошёл в мой кабинет, привычным жестом отдал честь. Лицо его, как обычно было непроницаем, но я, несмотря на усталость, вдруг почувствовал, что Скалон чрезвычайно чем-то взбудоражен.

— Добрый день, генерал. Мне сообщили, что вы ко мне с каким-то срочным делом. Докладывайте! — произнёс я, радушно указывая ему на стул.

— Александр Павлович! Наталья Александровна с детьми едет к вам; сейчас она уже приближается к границам Швейцарии! — игнорируя предложение, быстро выговорил Антон Антонович.

В первую секунду я даже не понял, о чем идёт речь.

— Откуда такие сведения, генерал? Моему сыну всего лишь четвёртый месяц! Как она могла решиться на такое путешествие?

— Александр Васильевич выздоровел и теперь отправлен для инспектирования и экзерциции войск Северогерманского союза. Наталья Александровна не пожелала возвратиться в Петербург и решила ехать к вам! — пояснил Скалон, в упор глядя на меня своими тёмными внимательными глазами.

Еще несколько секунд я молчал, пытаясь осмыслить ситуацию.

— Ну что же, -наконец произнёс я, — раз уж так произошло, надобно ехать и встретить ее у границы! Распорядитесь приготовить Аргамака, экипаж и конвой.

— Слушаюсь! — отрывисто произнёс Скалон и приготовился идти.

— Антон Антонович! — остановил я его у выхода. Тот обернулся, как всегда, внимательный и целеустремленный, готовый к любым моим указаниям; но в этот раз их не последовало.

— Спасибо! — произнёс я, коротким кивком головы разрешая ему идти.

Антон Антонович одними глазами понимающе улыбнулся и, чуть помедлив в ожидании других распоряжений, наконец, оставил меня наедине со своими мыслями.

Профессия банкира, как ни посмотри, налагает на человека свой отпечаток, заставляя бдительно следить и за своими поступками, и за мыслями, и за словами. Только поэтому Мейер Амшель Ротшильд оставался невозмутим; а будь он простым человеком, он бы непременно уже возвопил к небесам. Шутка ли: он, приложив колоссальные усилия, в самые кратчайшие сроки собрал необходимые средства! Яхве свидетель, ему нелегко было убедить своих собратьев в том, что русскому царю можно доверять; он провёл пятьдесят встреч за пятьдесят дней, мотаясь по всей Германии, пообещав эмансипацию в пределах Германии и Польши, и отдельное государство за океаном. Это оказалось совсем непросто, причем даже не из-за размеров затребованной царём суммы (она-то как раз оказалась вполне умеренной) однако множество излишне религиозных собратьев выражали сомнение относительно создания еврейского государства.

— Только мессия может избавить евреев от власти языческого мира, низвергнуть правителей-язычников и основать собственное царство! — говорили они.

Пришлось срочно привлечь самых авторитетных раввинов, расталкивавших недоверчивой пастве, что за океаном будет создано «временное убежище» под покровительством русского царя, а грядущий Израиль будет ждать своего Мошиаха. И вот, преодолев тысячу препятствий, три раза вывернувшись наизнанку, все устроив и предусмотрев, он получает совершенно неожиданное препятствие на ровном месте: на границе Вестфалии и Нассау, там, где уже не должно быть никакой пограничной стражи, — ведь все внутренние германские границы и таможни отменены соглашением о создании Северо-Германского союза — другими словами, там, где не должно было быть совершенно никаких проблем, вдруг происходит это. На таможенной границе Вестфалии и Нассау ценные бумаги, перевозимые в экипаже сына Ротшильда, Стефана, вдруг были арестованы. Услышав об этом, Мейер тотчас примчался в Висбаден, и теперь вот стоит перед таможенным обер-комиссаром и выслушивает от него бесконечную, как путь страданий ашкенази, нотацию.

— Видите ли, герр Ротшильд, — уже в третий раз повторял этот тип, самодовольно оглядываясь на полный зал чиновников, усердно склонившихся над своими заляпанными чернилами столами — наша служба безусловно чтит законодательство, действующее в нашей стране, как бы она не называлась –герцогство Нассау или Северо-Германский союз. Мы бы рады вам помочь, но… судебный запрет — это судебный запрет! Мы вынуждены — я это подчеркиваю — именно вынуждены подчинится законным требованиям властей Северо-Германского союза! Раз вы должны денег курфюрсту Вильгельму — а это на сегодняшний день, ни много ни мало, бундеспрезидент Союза — значит, вам следует заплатить по счетам, а уже потом производить разные операции в пределах Германии. Именно так, и никак иначе, дорогой герр Ротшильд!