Чтение онлайн

— Вот теперь другое дело, — сказал он.

Колесов пошутил: пуговицы не чистил – слегка схамил. Его нелюбовь к пуговицам победила, вскоре их заменили на анодированные, не требующие чистки.

Начальник факультета Белов устроил неожиданный осмотр внешнего вида. Колесов брился редко, считая, что ему еще рано, чего зря баловаться.

— Что ж это вы не побрились? — спросил Белов.

Он молчал.

Белов собирался уже отойти, но не услышав ответа, спросил:

— Что ж это вы молчите?

— Вопрос непонятен, — ответил очень спокойно.

— А что ж тут непонятного: я вас спрашиваю, почему не брились – обязаны бриться.

— Нет, все-таки вопрос непонятен.

— Вот я вас на гауптвахту посажу, посидите, подумаете.

Белов опять собрался отойти, заметил, что Колесов пожал плечами.

— Зайдете ко мне в кабинет, — коротко бросил он.

— Виноват, виноват, — весело шептал приятель Юрка Быков, — скажи, что виноват.

В кабинете сдался: – Виноват, товарищ полковник.

В длинном и неприятном разговоре его терпеливо воспитывал Белов (будущий маршал, начальник войск связи страны).

Колесов редко срывался на непослушание, после приступа упрямства сам себя осуждал за грех интеллигентщины, гнилой и хлипкой.

Курсанты любили шутить.

С удовольствием пересказывали хвастовство Свешникова:

— Я утром так торопился в академию, что на ходу пересел с троллейбуса на трамвай.

Предлагали поставить памятник коменданту Марцинкевичу на подходе к академии – с качающимся пальцем. Так он подзывал к себе нарушителей чего-либо: в одежде, в обуви, в отдании чести и т. п.

Колесову тоже хотелось шутить. Будучи дневальным по казарме, он за десять минут до подъема увидел Рамазанова, единственного узбека на курсе, вставшего пораньше, чтобы спокойно заправить койку. Наклонился к нему:

— Не знаю как у вас на Востоке, но у нас на Западе принято вставать по команде подъем.

Рамазанов повернулся к нему и ударил по лицу. Колесов онемел от изумления. Считал, что нерушимой дружбе народов не повредит безобидная шутка.

Потом от товарищей Рамазанова по группе услышал насмешливое: «Европеец».

А еще через некоторое время про Колесова забыли. Рамазанов поражал всех своей болезненной национальной обидчивостью.

Группа курсантов, в том числе Рамазанов, были в командировке. Два курсанта попали под дождь, яловые сапоги промокли. Один из них купил два презерватива, стал натягивать на ноги. Один презерватив сразу же лопнул, второй остался. Пришли в гостиницу – на кровати письмо Рамазанову. Шутник аккуратно вложил в письмо презерватив. Пришел Рамазанов, открыл письмо, читает, наливается злобой:

— Слушайте, есть у русских такой обычай, чтобы теща в письмо вкладывала презерватив?

Орлеанский частенько на лекциях стелил на полу газетку и ложился дремать. Один лектор решил провести опрос:

— Ну, а сейчас нам ответит курсант Орлеанский.

Тот захлопал глазами соседям: не выдавайте.

— Курсант Орлеанский, встаньте и отвечайте… Иначе я отправлю вас к начальнику курса! Старшина курса, пройдите по рядам.

Короленок-Горский пошел. Увидел Орлеанского, повернул назад:

— Товарищ преподаватель, курсанта Орлеанского нет, его вызвал начальник курса.

Короленок-Горский на этот раз выручил, а вообще-то начальство призвало его наводить дисциплину и порядок на первом курсе. Его назначили старшиной курса, вероятно, из-за большой ретивости и полубезумного взгляда. Курсанты не признавали старшину в своем сверстнике. Могли заартачиться, например, пренебречь командой «Рота, запевай!» Он гонял строй, кричал командным голосом, ничего не помогало.

Эдик Путрайм, единственный стиляга на курсе (разумеется, вне службы), предпочитал изысканные шутки – выходя из туалета, говорит: «удачно нагадил». О сосисках: «сморщенные как старушечья ж…»

Любили математика Николаева за серьезные шутки:

— Некоторые из вас учатся кое-как, надеясь в будущем занять выгодные места, не требующие хороших знаний. Но дело в том, что все эти места уже заняты.

Доктор наук, генерал Кляцкин – мягкий интеллигент. Говорили, что жена запрещает ему ставить двойки. Когда слушатель совсем ничего не мог ответить, он задавал вопрос:

— Ну, хорошо, скажите мне, как работает радиоприемник?

— У-у-у, — мычал слушатель.

— Знаете, за такой ответ я не могу поставить вам больше тройки.

Колесов еще с детства обнаружил в себе существенный недостаток: он не умеет шутить. Чувство юмора вроде бы есть, с удовольствием смеется чужим шуткам. А сам не умеет пересказывать смешное: так радуется и смеется сам, что получается наивно и неумно. Тогда он стал учиться: говорить о смешном всерьез и так же всерьез изображать недоумение и удивление. Теперь получалось смешно. Но зато стала теряться грань: человек говорит серьезно или шутит… Например, он берется доказывать правоту каких-то чужих высказываний, с которыми он не согласен, при этом доводит до конца их логические последствия и нелепые результаты и в итоге порадуется или посетует по этому поводу. Знающие его понимают этот розыгрыш, незнающие или слишком серьезные – недоумевают или, что хуже, подхватывают «логику» этих рассуждений. Поэтому иногда некоторые собеседники недоумевают: не издевается ли он над ними?

Ерничать, придуривать, выкобениваться, юродствовать, скоморошничать – весьма распространенное, говорят, исконно русское свойство: самоутвердиться через самоунижение. Я, мол, настолько себя уважаю, что могу и в дурачка поиграть, в скомороха, меня с того не убудет. Хрестоматийные образцы: сказочный удачник Иванушка – дурачок, русские похабные частушки и т. п. Гордиться тут нечем, есть такой факт и более ничего.

Такую роль выбрал для себя Юрка Быков, его близкий товарищ по группе. Он постоянно играл в беспечного сачка (лентяя), очень веселился по этому поводу, даже напросился на почетную кличку Сак, а Колесов над ним подтрунивал.

В Сочи он случайно встретил Сака и Мишу, их товарища по группе. День провели вместе, вечером пошли в Ривьерский парк. Немного выпили.

— Уже две недели голодный хожу, — заговорил Сак о бабах, рассердился, — чего это вы смеялись, когда я клеил баб?

— Ты, Сак, теперь испытанный мужчина, — сказал Колесов, — поборал несколько чувих, каких-нибудь проституток. Вырос до уровня Эдика и других. Но у них размах, крайняя самоуверенность, а тебя еще старая честность тянет за собой.

Сак напрягся, сжал кулаки.