Блаженны алчущие
Шрифт:
С утра Фрэнк раздал своим людям задания — рутинную работу. Человечка по имени Поэт, как самого ученого среди них, не считая Грасса, отправил в архив Ратуши. Фрэнк хотел прочесть всё, что тот сможет найти, по заговору Темных Святых. А сам снова засел за свой рабочий стол, который велел поставить в холле, рядом со столом Вашмилсти — отсюда Фрэнк мог видеть, как уходят и приходят с задания Ищейки.
Боги, сколько бумажек…
Вот список заданий из Ратуши от 21/08/665… В этот день в кабаке в пьяной драке зарезали столь же популярного, сколь и скандального поэта Сирмойна Клета. А следовательно, значилось в приписке, снимается вопрос об его аресте за клеветнические стишки в адрес правящей семьи. Из реки выловили труп неизвестного — рыбы съели ему лицо. Ограбление, грабеж… Ищейки брались не за все дела: Роули подчеркивал то, что поручал расследовать своим ребятам.
Перед Фрэнком высились целые стопки таких списков. Он записал сообщение о неизвестном в свою книгу, и взялся за следующую бумажку. О, а вот это что-то интересное! Строка об исчезновении прославленного пастыря Годлина из Арха была подчеркнута аж три раза, и Фрэнк понимал, почему. Покровитель обездоленных, перед которым благоговели даже бандиты, выходивший нетронутым из самых жутких трущоб, обитателям которых нес милостыню и слово Божье, просто исчез без следа.
Фрэнк сомневался, что это имеет отношение к заговору, но то было не первое и не последнее странное исчезновение в столице, и он записывал их все на отдельный лист.
Пастырь в день своего исчезновения собирался в Грязноводье… Взгляд сам собой скользнул к огромной карте города, которую Фрэнк приказал повесить на стену холла — как раз напротив его стола. Еще раньше он поклялся себе, что переплетения столичных улиц будут выжжены в его памяти так, что он сможет видеть их с закрытыми глазами.
Грязноводье виднелось в правом нижнем углу карты. Паутина затхлых ручьев и каналов, гнилостный нарост на теле города, самая гнусная из городских свалок для лишнего люда. Бурливая Речка на западе отделяла безнадегу Грязноводья от Шестого квартала, где стоял Красный Дом, того квартала, который, в порядке очереди, изучал сегодня Фрэнк.
В него входила вся территория между Грязноводьем на юго-востоке, крепостной стеной на юге, трущобой Утроба на северо-западе, и полуразрушенной старой крепостной стеной на севере. Фрэнк шевелил губами, повторяя имена улиц: Похоронный переулок, Чертова Плешь, улица Ювелиров, улица Полумесяца, улица Белошвеек, Влисское место, Бочарная дорога…
Громкий стук заставил его вздрогнуть. Это Вашмилсть уронил на стол стопку документов, взметнув облако пыли — нет, целый самум. Судя по звуку, весили бумаги чуть ли не больше самого клерка.
Он сиял: — Смотрите, вашмилсть, сколько всего я раскопал на чердаке! Многие из этих записей еще можно разобрать!
Фрэнк вздохнул — и закашлялся. — О да, Рой. Отличная работа! — Он столкнул на стол клерка бумажки, с которыми возился. — Вот, продолжи за меня. А я возьмусь за составление нового Устава.
Перед ним сразу оказались прекрасный белый лист, чернильница и отточенное перо — Вашмилсть был отличным секретарем. Успешной работе над Уставом мешало лишь одно — пустотой голова Фрэнка могла сейчас соперничать с этим листом. Ни единой мысли.
— Я хотел приключений и опасностей, а вместо этого корплю над бумажками, — пробормотал Фрэнк себе под нос.
— О, мой лорд, но что может быть опаснее бумажек? — хихикнул в ответ Вашмилсть, отличавшийся отменным слухом.
— Ну да, — согласился Фрэнк, подумав. — Один росчерк пера на пергаменте иногда предрешает исход многотысячных сражений.
— А один донос или перехваченная записочка — судьбу самого что ни на есть важного вельможи… — Бесшумный смешок клерка походил на шелест его любимых бумаг.
К удивлению Фрэнка, этот щуплый паренек хорошо поладил и с другими Ищейками. Он с восторгом слушал стихи Поэта, распевал дифирамбы силе Крошки, благоговейно внимал поучениям Старика и записывал для потомков его рассказы. В отряде быстро решили, что Вашмилсть — "неплохой парень, получше многих", подразумевая под "многими" Грасса. Ну а Роули сразу свалил на клерка те немногие обязанности, до которых снисходил раньше.
— У меня есть еще одна мыслишка, вашмилсть… — застенчиво начал клерк.
— Зная тебя, наверняка отличная, — Паренька надо было постоянно подбадривать.
Скрип ворот, донесшийся снаружи, прервал их беседу. Стук копыт по двору… Пока Фрэнк пытался вспомнить, разрешали ли кому-то из Ищеек взять коня (у Роули с этим было строго), двери распахнулись, и слуга ввел в холл никого иного, как Филипа.
Вместе с ним внутрь проник осенний ветер. Потревожил свечи, обдал ноги холодом, разбудил холодные сомнения в душе Фрэнка. Он смотрел на друга, улыбавшегося немного усталой улыбкой, и вспоминал слова Денизы, прозвучавшие на вечере у Бэзила.
— Мои приветствия! — Со своими живописно уложенными локонами, перчаточками из тонкой кожи, сверкающей брошью на плече, Филип выглядел здесь существом из другого мира — да и был им.
Картмор жестом отпустил слугу, мотнул головой, отказываясь от предложенного клерком стула и присел на край стола, небрежно сдвинув в сторону бумаги.
— Письмо пишешь? Надеюсь, мне?
Фрэнка окутало облако легких духов — от Филипа пахло чем-то сладким, но не приторным, мягким и бархатистым, как материал его темно-коричневого дублета. Фрэнк с удовольствием потянул носом — он проводил время среди людей, от которых разило, как от взмыленных коней, и этот запах впитали даже стены.
— Я пришлю вам благовоний, — пообещал Филип, от которого ничто не ускользало.
Ага, для подвала. Аромат крови с оттенком жасмина.
Звон упавшей чернильницы напомнил Фрэнку о Вашмилсти. Бедняга рассыпался в извинениях, не сводя с Филипа взгляда, полного благоговейного восторга. Фрэнк представил его, не преминув отрекомендовать в самых лучших выражениях.
— Д-д-для меня ог-громная честь находиться в присутствии победителя при Немуре, прославленного воина и сына нашего великого Лорда-З-з-защитника, — от волнения Вашмилсть начинал запинаться.
— Далеко пойдешь, мой милый! — засмеялся Филип, качая головой. — Лесть и упорная работа — верные ключи к успеху. Хорошо служи своему начальнику, — он кивнул на Фрэнка, — покажи себя достойным его похвалы, и, обещаю, ты не останешься простым клерком.
Все же Филип немного изменился — в манерах появилась некая непринужденная величавость, в разговоре — снисходительные нотки, напоминавшие, что его друг уже не просто сын великого мужа, но и сам — большой человек. Большой человек, усевшийся на стол.