Блаженны алчущие
Шрифт:
Фрэнк, оцепеневший на миг, поспешил к ним — как будто ему было под силу остановить почти двести фунтов железных мускулов и ярости, приближавшихся к Картмору с целеустремленностью пушечного ядра. Все могло закончиться плохо, куда хуже, чем он опасался.
Ему до Грасса было дальше, чем тому — до Картмора… Но чтобы добраться до Филипа, Кевину требовалось еще пройти мимо отца.
Тот узнал сына, раскинул руки, словно собираясь сгрести отпрыска в медвежьи объятия, пьяно улыбнулся остатками желтых зубов.
— Да это же…
Кулак Кевина врезался в желтые зубы с различимым хрустом.
Старик пошатнулся. Каким-то чудом устоял на ногах — видно, Грасс-старший и впрямь был когда-то могуч. Но два новых удара, под дых и в лицо, послали его на пол. Кевин прыгнул сверху, продолжая бить. Кулак вздымался и падал, как молот, дробящий камень.
Боги, он так его убьет!
Теперь Фрэнк бежал изо всех сил — и все же слишком медленно, продираясь сквозь застывшее время, как сквозь патоку.
Он крикнул — но Грасс даже не обернулся. Фрэнк сомневался, что в мире для него существовал кто-то еще, кроме человека, которого он словно пытался истереть в ничто. Ненависть исказила черты, превратив в бледную страшную маску.
Добежав, Фрэнк ухватил Кевина за плечо — и тут же полетел в обратном направлении. Удар об пол выбил из него воздух, череп едва не треснул, в глазах на миг потемнело. Он услышал крики, топот… Это очнулись остальные.
Когда Фрэнк умудрился подняться на четвереньки, на Кевине уже висело три человека. И все равно казалось: он вот-вот стряхнет их, чтобы продолжить свою кровавую работу. Грасс-старший валялся рядом, лицо залито красным. Вокруг — брызги крови, тут же — осколок зуба…
Подошел Гидеон Берот, обхватил Грасса за шею. Вчетвером удалось заставить Кевина опуститься на колени.
Филип вмешаться не пытался. Скрестив руки на груди, Картмор холодно смотрел сверху вниз на бывшего друга, наблюдая за его попытками вырваться на свободу. Когда их взгляды скрестились, Грасс дернулся с новой силой. Фрэнк видел, как вздулись вены на могучей шее, с каким усилием остальные удержали его на месте…
Конец этому безумию положил Сивил Берот. Бледный и грозный, отец Гидеона вырос перед Кевином и дернул меч из ножен. Фрэнк ахнул, уже представляя, как клинок сносит голову юноши с плеч. Но, вместо этого, в висок Кевину врезалась рукоять меча. Тело обмякло.
Такой удар запросто мог убить. Фрэнк подошел ближе на ватных ногах, словно в каком-то странном сне. Всего этого не должно было быть… Я должен был сделать больше. Он перевел дух, заметив, что грудь Кевина слабо вздымается, но облегчение быстро улетучилось. Сменилось мрачной мыслью — а не лучше ли для бедняги было бы встретить конец прямо здесь и сейчас? Без сомнения, его ждало суровое наказание, позор…
— Позор! — Берот-старший с отвращением глянул на юношу, распростершегося у его ног, словно мертвый. — Самое позорное происшествие, какое видели эти стены. Да еще в такой торжественный день! Свяжите его и заприте в одной из комнат. А это… — он с гримасой ткнул пальцем в сторону старика. — Оттащите в лазарет и позовите лекаря. Да и пастыря, пожалуй, тоже. Как эта падаль вообще оказалась здесь, кто пустил?!
Прежде чем кто-либо успел открыть рот, заговорил Филип. — Это исключительно моя идея и моя вина, — Он хорошо владел собой — отвратительно хорошо, по мнению Фрэнка. — Правда, мне и теперь кажется, что мысль была недурна — позвать отца одного из наших друзей, дабы он рассказал нам о походной жизни. Кто же мог подумать, что этот несчастный, его сын, осмелится на столь безумную выходку — поднять руку на собственного родителя! Думаю, он просто лишился рассудка.
Берот смерил Филипа взглядом, лишенным нежности, но ничего ему не ответил. — Разберитесь с этим! — бросил Радайлу. Прижав ко рту пухлую руку, тот в немом ужасе взирал на два тела, украсившие собою каменный пол.
— Отец… — Гидеон шагнул вперед, непривычно робкий. — Как вы думаете, быть может, вы могли бы…
Что он хотел сказать, в Академии так никогда и не узнали. Не удостоив сына внимания, Сивил Берот запахнулся в свой темный плащ и удалился с видом человека, которому нанесли жестокое личное оскорбление. Эхо долго еще доносило до них гневный стук его сапог.
— Что же скажет Его милость лорд Картмор, когда узнает… — пробормотал Радайл, когда вышел, наконец, из оцепенения. — Такой скандал!.. Филип, надеюсь, вы не забудете объяснить отцу, что моей вины тут нет, ни малейшей!
Повинуясь его указаниям, перемежаемым громкими вздохами и жалостным хмыканьем, слуги подняли Кевина за руки-за ноги и уволокли из зала. Фрэнк пошел за ними, помочь.
В итоге, единственным его поступком за весь день, принесшим хоть какую-то пользу, оказался момент, когда он придержал ноги Грасса, пока того затаскивали в каморку привратника. Эта комнатушка, темная, без окон, стала на время Кевину камерой.
Фрэнк не помнил, как доплелся назад.
Атмосфера в зале напоминала похоронную. Все говорили торжественным шепотом, как в присутствии покойника: и ученики, сбившиеся в группы, и преподаватели, что, окружив Радайла, засыпали его советами.
Фрэнка передернуло при виде алых подтеков на полу. То была не просто кровь, а кровь отца, пролитая сыном, — святотатство, какого не прощают боги.
То, что произошло сегодня, походило на сюжет древней трагедии или мрачной легенды, у которой не могло быть хорошего конца. Но если трагедия, даже с безнадежным финалом, возвышала душу и учила мудрости, в этой истории намешалось слишком много уродливого, превращая ее в угрюмый, беспощадный фарс.
Отец Кевина Грасса не лежал хладным трупом с кинжалом в груди — его вытащили из зала стонущего, окровавленного, но живого. И если в мифах и легендах героев губили боги или неподвластные разуму силы Рока, то этой драмой управляла рука обычного человека, мелочного и злого.
Филип стоял в центре самой большой группы. Ученики поглядывали на своего предводителя, ожидая решающего вердикта, но Картмор хранил молчание.
Фрэнк даже не заметил, как подошел ближе, не в силах отвести глаз от фигуры в черном. Еще вчера ему казалось, что он знает этого человека, еще недавно он с гордостью мог назвать его своим другом.
Филип встретил взгляд Фрэнка прямо, не опустил гордо поднятой головы. Что бы им ни двигало, он не раскаивался в своем поступке. Но и довольным не казался, о нет. Для человека, окруженного со всех сторон приятелями, он выглядел сейчас чертовски одиноким.
Из груди рвался вопрос: "Как ты мог?!" Но словами уже было ничего не исправить, а горло сжали отвращение и гнев. Развернувшись на каблуках, Фрэнк пошел прочь, к свежему воздуху, подальше от сплетен и коварства, интриг и пересудов, подальше от своего бывшего друга.
I.
26/10/665
Взад-вперед, взад-вперед у ворот Красного Дома… Кевин снова поджидал Филипа, как когда-то нетерпеливо ждал его на крыльце Академии, чтобы вместе пойти на занятия. Тогда, миллион лет назад, он предвкушал, что вот-вот услышит новую шутку или забавный случай из жизни двора, а может, и получит приглашение в гости. И заранее невольно улыбался.