Чтение онлайн

— Да, мне тоже, — процедил Фрэнк. Смотреть на Картмора было выше его сил, и он поднял взгляд к безжалостному белесому небу, где, в вышине, водили хоровод вороны. Свет заставлял глаза слезиться.

— Ты ведь знаешь, что я пытался вообще избавить тебя от заключения? — говорил Филип тихо. — Это было просто невозможно. Ты должен в это верить. Знаю, с Гидеоном должен был стреляться я, и не проходило ни дня, пока ты гнил в Скардаг, чтобы я не сожалел об этом. Если бы прошлое можно было изменить…

— То я поступил бы точно так же, — отрезал Фрэнк.

Так и было. Даже когда не спал ночами, мечтая о свободе, когда от тоски и скуки хотелось лоб разбить о стену, когда ему снился Гидеон с дырой во лбу, откуда выползали кровавые черви, — он ни о чем не жалел.

Печально и смешно, что Филип винил себя именно за то, в чем Фрэнк его никогда не упрекал.

— Я сам принял решение драться с Гидеоном, и я за него ответил, как и должно было быть. А потом ты вообразил, что имеешь право вмешиваться в мою жизнь, решать за меня. И знаешь, я не верю, что тебя так уж заботило мое благо — тебе просто было удобно, чтобы я был под рукой, и ты сделал так, чтобы я остался. Вот и все. Твоя беда в том, что ты не можешь не играть людьми, не умеешь быть откровенным. Которая это ложь — первая, вторая, третья?

Тонкие ниточки обмана, лжи во спасение, сплетшиеся в паутину, в которой Фрэнк трепыхался, как глупая мушка.

Филип сделал еще одну попытку. — Послушай, ты — единственный друг, который у меня остался, — Теперь в его голосе звучало что-то, похожее на мольбу. — Из настоящих. Если бы мы не любили тебя, я и твоя мать, мы бы не пытались удержать тебя рядом.

Фрэнку хотелось врезать ему. Ударить, возможно, получить в ответ, а потом покачать головой и сказать: "Ладно, черт с тобой, чтоб больше никогда". И пусть все снова станет по-прежнему.

Вот только слова застыли на губах, сжатая в кулак рука не двигалась. Паутина облепила его, не давая пошевелиться.

За него ответила тишина.

— Я лучше пойду, — процедил он наконец и зашагал к Красному Дому, не оглядываясь.

…Больше всего Фрэнк злился на себя. Ведь он знал, с кем имеет дело, еще с того далекого проклятого праздника в Академии. Знал, но позволил себе забыть. Потому что пока Филип оставался его единственной связью с миром, так было просто и удобно, уже для него самого.

Матери он ничего говорить не станет. Еще не хватало ее расстраивать, особенно сейчас, когда…

Сквозь мутную пелену, подернувшую взгляд, он видел черный абрис уцелевшей башни и гигантскую темную птицу, примостившуюся на ее вершине.

Фрэнк смахнул влагу с глаз, и птица превратилась в фигуру человека. Ветер развевал плащ Кевина Грасса, сидевшего на самом краю.

Фрэнк махнул ему, не ожидая ответа, просто так.

Не сразу, но Кевин поднял руку в ответном приветствии, кажется, кивнул. А потом принял прежнюю позу, повернув голову в том направлении, где находился дом Алхимика.

III.

Путь до дома Эллис впервые показался слишком коротким. Филип так погрузился в мрачные мысли, что стал бы легкой добычей для наемного убийцы, и долго еще ехал бы с кинжалом в спине прежде, чем заметить, что что-то не так.

На удачу, сегодня наемным убийцам он был нужен не более, чем своим друзьям.

У калитки Филип еще постоял, собираясь с духом. Потом решился.

Под подошвами сапог чавкали сопрелые листья, вороны, рассевшись на ветвях дуба, вспарывали криками гнетущую тишину поздней осени. Впереди, на фоне неба, затянутого сизой мутью, чернел силуэт особняка, похожего на небольшой замок.

Раздери все Темнейший! Только лишь вчера он шел этим же путем, предвкушая, как порадует женщину, которая ему дорога.

Сегодня он будет прощаться с ней навсегда.

Терять иных людей — как терять частицу себя. Ты смиряешься и живешь дальше, даже получаешь удовольствие от жизни. Вот только однажды осознаешь, что с тобой что-то не так. Кусочек сердца заледенел, и тебя стало как будто меньше.

Ну, уж Фрэнка-то он не потеряет. В отличие от некоторых других, Делион — человек порядочный, преданный и верный, такая дружба стоит того, чтобы за нее держаться. Фрэнк должен простить — в конце концов, если ему не говорили всей правды, то из лучших побуждений, ради его же блага. А разве не это самое главное?

Эллис Филип нашел в пристройке. Стоя спиной к двери, дочь Данеона перебирала разложенные перед нею пучки сушеных трав. Не слышать, как скрипнули петли, она не могла, и все же не обернулась. Тонкие руки замерли на миг, а потом снова запорхали над столом.

Прислонясь к дверной балке, Филип любовался этими легкими, плавными движениями, мирной картиной, которую наблюдал не раз. Заговорить значило разбить их с Эллис маленький уютный мирок, что оказался таким хрупким. Увы, бесконечно откладывать этот миг не выйдет…

Когда Эллис, наконец, повернулась к нему, Филип увидел, что она улыбается — мягко и немного грустно. Под этим взглядом, светлым, будто читавшим в глубине его души, все объяснения и оправдания умерли на языке.

— У тебя такое выразительное лицо, — Улыбка не покидала ее губ. — По нему все можно понять без слов.

Тем лучше. Те фразы, что приходили на ум, звучали неправильно. Фальшиво. Впрочем, не существовало хорошего способа сказать женщине, что ты ее бросаешь.

— Мне очень жаль. Я о Тристане, — он подошел, но не решился обнять Эллис, прижать к себе — вдруг от этого ей станет еще больнее? Лишь осторожно коснулся ее плеча.

Она накрыла его руку своею. — Я верю, что он в ином, лучшем мире, куда уходят все, кто чист сердцем. Сегодня ночью я слышала во сне прекрасную музыку — думаю, это было послание от него, для нас.

Вера, зажигавшая свет в ее глазах, была ему непонятна и недоступна. Филип видел во сне лишь чудовищ — опять. Но последнее, чего он хотел, это лишить Эллис этого невинного последнего утешения, поэтому кивнул и сказал: — Надеюсь, ты права.

— Я это знаю точно, — Она погладила его щеку пальцами, пахнущими вербеной и мятой. — Как и то, что, однажды, мы и все те, кого любим и любили когда-либо, будем вместе навсегда, без печали, обид, и ревности.

Тогда это будем уже не мы, подумал Филип. Мысль о загробной жизни никогда его особо не утешала, а уж себя с Денизой в виде ангелочков представить не выходило совсем.

— А что нам делать до тех пор? — прошептал он, склоняясь к губам, бледным, обветренным и желанным, которые целовал так часто. Одернув себя, отстранился. Незачем впустую терзать ее — хотя какая-то часть его, больная и темная, уже жаждала сорвать с любимой эту маску спокойствия, чтобы еще раз убедиться в глубине ее чувств, ощутить свою власть над ней.