Чтение онлайн

Маме во всем помогала сестренка Наташа 14 лет. Она вставала в 4 часа ночи, чтобы занять очередь за хлебом, дежурила на крыше <…>.

27 февраля 1942 года Наташа пошла за водой. Принесла немного воды, заплакала и сказала: „Мама, я больше не могу, у меня нет сил“. Она прилегла на кровать и спокойным голосом сказала: „Прощайте, милые, родные, яумираю“. Я не поверила. Через час я подошла к кровати, Наташа уже скончалась.

5 марта 1942 года умерла мама.

Днем я подошла к ее кровати, думала, что она уснула. Я дотронулась до нее, она была холодной.

Я осталась одна. Выходила только за хлебом. В очередной раз, идя в булочную, я не могла открыть входную дверь. Наш 1-й этаж был очень низкий. Я вылезла через форточку, вошла в парадную. Там, под дверью, лежал труп соседки со второго этажа. В комнату опять пришлось лезть в форточку. Выкупив хлеб, я его тут же съедала и ложилась, накинув на себя два ватных одеяла. Ходила я еле-еле» [533] .

«В феврале хлеба уже 150 грамм. Ко дню Красной Армии сушеный картофель и сухой лук» [534] .

«Отец воевал на Ленинградском фронте, и это спасло нас от голодной смерти, казармы его воинской части находились где-то в пределах городской черты. <…> В комнате, где мы жили, стоял большой стол. Мы с сестрой головенками не доставали до столешницы, на которой находилась спиртовка, а на ней в маленькой кастрюльке мама подогревала содержимое кулечка, что получала в казарме от отца. „Мама, давай, мы хотим есть…“ – канючили мы и дергали ее за подол платья. Ела ли она сама? Не помню. Мама долго болела, пережила эвакуацию, окончание войны в 1945 году, дождалась возвращения отца с фронта и умерла в 1947 году в возрасте 34 лет. Ощущение и боязнь голода я пронесла через всю мою жизнь» [535] .

К середине февраля 1942 г. за деньги «с рук» иногда можно было купить хлеб – 40–50 руб. за 100 г. Рыночные же цены были таковы: килограмм ржаной муки – 600 руб., сливочного или топленого масла – 2000 руб., какой-либо крупы – 600–700 руб., валенки – 700 руб., одно полено дров – 2–3 руб., бутылка керосина («шоферская смесь») – 70 руб., плитка шоколада (100 г) – 250 руб. [536] . В том же месяце в булочных, по дневниковой записи, «хлеб без примесей и проперченный, отпускается по цене за кг 1 руб. 25 коп., ржаной и по 1 руб. 70 коп. из простой пшеничной муки…» [537] .

«Когда давали 100 грамм мяса, то съедали его сырым, потому что – что же тут варить-то» [538] .

«Выживали еще и те, кто жил „кланами“, с семьей, родственниками. А каково было выживать одиноким? Помню, в школе зашел разговор с приятелями, делились, что у кого в доме. И один рассказал. В их коммунальной квартире жила женщина с двухлетним ребенком, более никого. Видно, случилось, потеряла карточки. Или иная была причина. Не выдержала голода, убила и сварила свою дочь. Кто проходил в коридоре, слышал ее крики: „Кто-нибудь, принесите соли! Не могу есть без соли!“» (Ю.Е. Давыдов).

Из дневниковых записей И.В. Назимова, 26 января – 1 марта 1942 г.:

«Продолжается подбрасывание трупов с вырезанными ягодицами. Этих фактов множество, их не перечислишь. Все они свидетельствуют о борьбе за существование, но самыми дикими, безумными способами».

«Пришел к себе в берлогу [539] в 7 часов вечера. Темно… Отсутствие света парализует все. <…> Становится все тяжелей и тяжелей. Не хватает хлеба в булочных. Очереди по 1000–1500 человек».

«27 января хлеба не было ни в одной из булочных. На следующий день мама стояла с пяти часов утра до двенадцати ночи и не достала. 29 января встал в пять часов утра и пошел за хлебом. В одиннадцать меня сменила мама, в полдень она получила хлеб. Что будет дальше, не знаю, дрова кончаются, на улице мороз до 32 градусов. В комнате холодно, даже будильник мерзнет. Воды нет. Света нет».

«На Петергофской улице найден труп. Голова отсечена, рук и ног нет. Грудная и брюшная полости вскрыты. Явные признаки людоедства. На рынках уже несколько раз обнаруживали продажу человеческого мяса в вареном виде. Чаще обменивают на хлеб».

«В разных местах города и района находят все больше и больше трупов. В одном блиндаже, на Промышленном переулке, случайно обнаружено около ста трупов <…> Вывозить – нет транспорта. Есть много целиком вымерших семей» [540] .

22 января 1942 г. Исполком разрешил Ленинскому райисполкому «для захоронения умерших использовать территорию Митрофаньевского кладбища в существующих границах, путем траншейного захоронения» [541] .

«Мы жили на углу проспекта Газа и Нарвского проспекта. <…>

26 января 1942 года умерла моя маленькая сестренка

2,5 лет, 28 февраля умер папа – он не мог говорить, он смотрел на нас, детей, и плакал. 12 апреля умер братишка, две недели он ничего не ел, потом съел свои 125 грамм хлеба, начал пить чай и умер за столом. 7 июня 1942 года умерла от истощения сестренка в больнице им. Пастера.

И вот в 18 лет я осталась одна. Я перестала ходить домой, спала в котельной на котле. До апреля месяца было самое страшное время» [542] .

«26 марта [1942 г.] у папы закончился больничный лист, он лишился рабочей карточки. Администрация „Кировского завода“ предложила ему лечь в стационар при поликлинике. Март месяц, как я помню, был холодный: морозы были до 20 градусов и ниже. В тот день, когда папа уходил в стационар, была метель и мороз 22 градуса. Папа пошел пешком [543] до „Кировского завода“, простудился, получил воспаление легких. Он умер 31 марта 1942 года. Ему было тогда 54 года. Остались мы трое: мама, я и тетя Лена. Похоронить нам папу не удалось. На заводе сказали, что похоронен он в братской могиле от „Кировского завода“, но в какой, нам неизвестно. Так я и не знаю, где похоронен мой папа…» [544] .

«Задачей политорганизаторов было сохранение морального духа населения, укрепления его, мобилизация населения на преодоление этих трудностей, показ, что они носят временный характер.

Е.В. Балашова. 1940-е гг. Публикуется впервые

Агитация развертывалась уже не в бомбоубежищах, потому что там было холодно, часть из них была затоплена водой, а в квартирах, даже по комнатам, даже по кухням, где сосредоточивались жители вокруг очага, где было тепло. Здесь решался ряд практических вопросов: как похоронить, где похоронить умершего человека, как разрешить те или иные наболевшие вопросы» (из выступления заведующего отделом пропаганды и агитации Кировского райкома ВКП(б), июль 1942 г.) [545] .