Чтение онлайн

Стадион «Красный треугольник». 1929–1932 гг. Макет

Что же до разборки деревянных жилых домов в январе 1942 г., то некоторые «штрихи» к этой кампании могут составить два коротких письма директора ремесленного училища № 14. Оно располагалось на 7-й Красноармейской улице, д. 26. К началу войны в нем обучалось на токарей, фрезеровщиков и слесарей 800 человек.

Первое письмо – начальнику райжилуправления Ленинского района:

«Согласно решения Исполкома нам было предоставлено 20 м3 дров из разбираемого дома по Молвинской ул., д. № 13. Условием разборки Вы поставили участие в разборке наших учащихся, несмотря на риск и опасность при разборке мы приступили к этой работе. Тов. ВИЛЕНСКИН 9/1-с/г. запретил разборку д. № 13 и указал неразобранный д. № 15, причем, на разборку д. № 13 поставил взрослых людей. Считаю, что опасность при разборке д. № 15 (крыша и т. д.) неизмеримо выше, прошу отменить недопустимое указание о запрещении разборки дома № 13» [758] .

Письмо второе, от 5 февраля 1942 г., заместителю председателя райисполкома (выдержки):

«Училище не получило полного количества дров, ввиду работы на объектах большого количества организаций». «Недостаток дров губительно сказывается на отоплении училища и особенно изоляторов, где большое количество больных уч[ащих]ся» [759] .

Через два дня из райисполкома ушло письмо директору стадиона «Каучук» с предложением «допустить к разборке трибуны» 14-е ремесленное училище и вывозу им 15 кубометров дров [760] .

В целях «улучшения снабжения дровами» 28 января 1942 г. Исполком принял решение «Об организации районных Топливных контор». На них возлагались «оперативное руководство и контроль за ходом разборки деревянных сооружений в районе по заданиям Исполкомов районных Советов» и «снабжение дровами населения, учреждений, предприятий и организаций района в соответствии с утвержденным в установленном порядке планом реализации дров» [761] .

«Ломаем 40 зданий. Первая порция уже сломана и оказывается помощь населению дровами», – звучало с районных партийных трибун [762] .

Из дневниковых записей ленинградцев, касающихся «дровяной» темы первых месяцев 1942 г.

7 января. «Нет дров. Население начинает ломать дощатые прикрытия витрин магазинов».

22 февраля. «В городе очень плохо с дровами. Жгут мебель, книги. На лестницах ломают перила, во дворах и на улицах – остатки заборов. На чердаках подпиливают стропила».

11 марта. «Вчера у меня был выходной. В 9 часов напилили дрова, которые я спер у соседа».

23 марта. «Огромная спекуляция дровами. Вязанка стоит 60–70 рублей. Мешок дров – 100 рублей. Последнее время милиция ведет борьбу, попросту отбирая дрова» [763] .

До 3 февраля 1942 г. установили сроки подготовить «список сломки на дрова деревянных строений 1-й очереди» по Ленинскому району [764] .

Исходя из этого, можно предположить, что жители окрестных парку имени 1 Мая улиц и проспектов, проживая среди десятков деревянных опустевших домов и сараев, с проблемами нехватки дров сталкивались гораздо меньше, чем, например, жители улиц вокруг Марсово поля или набережной Фонтанки.

Отрывок из воспоминаний показывает, что это не так.

Ушедший добровольцем в ополчение В.А. Залгаллер, на февраль 1942 г. – связист 167-го артиллерийского полка 85-й стрелковой дивизии, в середине указанного месяца в течение дня побывал в ряде мест города. Занеся в район Торгового порта пакет для жены своего сослуживца, он вместе с ней «на Нарвский проспект повез саночки дров», где проживала его жена [765] .

Месяцем ранее сотрудники милиции двух окраинных районах города получили приказ незамедлительно принять под охрану даже боевые оборонительные сооружения тыловых частей Ленинградского фронта, которые (то есть сооружения) к этому времени лишились почти всех своих деревянных частей [766] .

В апреле 1942 г. Ю.Е. Давыдову его дядя, завод которого эвакуировали в Нижний Тагил, принес ключи от своей квартиры в доме № 15 на проспекте Стачек:

«Уезжаем на Урал, – вот вам ключи, все, что сможете – перевезите и сожгите, ничего не жалейте.

На детских саночках с Кировской площади были перевезены вся кухонная мебель, столы и стулья, и две огромные бельевые корзины с газетами и журналами.

К большому сожалению, дом был сталинской постройки и имел много встроенных шкафов, которые, понятно, на дрова не пустишь» [767] .

В том, что ленинградцы не разбирали пустующие дома самовольно или не вырубали деревья около домов (или в парке 1 Мая), был еще, как назвала это Т.И. Давыдова, этический аспект:

«Если б срубил кто деревья – посчитали бы мародером. Не притрагивались. Нельзя – значит, нельзя».

«Спиленных деревьев в парке 1 Мая не было, не припомню. А зачем их рубить – вокруг полно деревянных домов» (З.П. Кузнецова).

«В первое время блокады дрова брали из сараев. Кончились. Зимой уже не было сил выйти на улицу – и почти не выходили. Стали жечь мебель.

Во дворе дома был яблоневый сад, с песочной площадкой для детей в середине. От нее радиусами расходились аллеи, две – с тополями. И никто ничего не срубил» (Ю.Е. Давыдов).

«Дров не было, пилили мебель, книги, все это шло на растопку печки. Бабушка иногда водила нас в парк им. 1-го Мая собирать ветки» [768] .

«Мороз очень сильный. <…> Я ходила пешком [769] к Нарвским воротам, там по длинному Болдыреву переулку, теперь это Промышленная улица, на улицу Калинина к бабушке. Там были деревянные дома. Их ломали на дрова для организаций. Я собирала около этих разобранных домов щепочки, а иногда немного брала у бабушки, клала на санки и ехала обратно (шла)» [770] .

Пешком, с санками щепок, Зинаида Николаевна шла на улицу Калинина и обратно, на 3-ю линию Васильевского острова, где она с родителями временно поселилась. Отец работал в Лесном порту, но по болезни не мог уже возвращаться после работы пешком домой. Тогда, чтобы была возможность навещать отца, Зинаида Павловна с мамой переселились к бабушке, на улицу Калинина.