Чтение онлайн

Через некоторое время он поставил ее на землю и отступил назад. Ким вытерла слезы и заметила - ничуть не удивившись, - что Бальрат снова ярко сияет у нее на пальце. Она ужасно устала и была совершенно измучена, еще бы: столько магических сил прошло сквозь нее! Однако Ким лишь покачала головой: не время сейчас, совсем не время быть слабой. Она посмотрела на него.

– Ты меня простил?

– Тебе никогда и не требовалось мое прощение, - возразил Артур.
– Даже сравнивать нельзя с тем, насколько мне требовалось прощение всех вас.

– Ты же был тогда так молод!

– Но это же были дети!
– тихо сказал он. И прибавил, помолчав: - А они все еще там, эти двое?

И боль в его голосе впервые обнажила перед ней суть наложенного на него проклятья. Ей бы следовало понять это раньше; это же было совершенно очевидно. За погибших детей и за погубленную любовь.

– Я не знаю, - ответила она с трудом.

– Они всегда там, - сказал он, - потому что тогда я велел убить этих детей.

Ей нечего было ему ответить, да она и не была уверена, что способна сейчас произнести хоть что-то разумное. Вместо ответа она взяла его за руку и уже из последних сил, снова высоко подняв Бальрат, совершила Переход во Фьонавар вместе с Артуром Пендрагоном - навстречу войне.

Часть II

ОУИН

Глава 4

Руана пел совсем тихо, ибо только Ирайма могла поддержать его. И весьма слаба была надежда, что пение это услышат там, где нужно, но ничего другого не оставалось. И он лежал в темноте, слушая, как медленно умирают вокруг него все остальные, и пел Предупредительную песню и песню Спасительную, - повторяя их одну за другой снова и снова. Ирайма помогала ему, когда могла, но и у нее сил почти не осталось.

Утром их пленители обнаружили, что Тайири уже мертв, вытащили его наружу и сожрали. А кости его сожгли как дрова, надеясь согреться, ибо стужа была ужасная. Руана чуть не задохнулся от дыма, которым тянуло от этого "погребального" костра. Негодяи разожгли его точно напротив входа в пещеру - чтобы им там совсем нечем стало дышать. Он слышал, как кашляла Ирайма. Нет, они не станут их убивать, тратить силы, это он понимал; к тому же они боятся страшного кровавого проклятия; но Руана и все остальные уже так давно находятся в этой пещере без воды и пищи, дышат дымом от костров, на которых сожжены останки их братьев и сестер... Руана подумал - хотя и довольно равнодушно, - каково это было бы: ощутить ненависть или гнев? Закрыв глаза, он один раз спел Каниор, Прощальную песнь, для Тайири, понимая, что делает это совершенно не по правилам, соблюдения которых требует старинный обычай, и попросив за это прощения. Затем он снова запел те две песни, Предупредительную и Спасительную, возобновляя некий бесконечный цикл. Через некоторое время к нему присоединилась Ирайма, а потом - Икатере, но большую часть времени Руана пел один.

Они взобрались на самую вершину Атронеля, покрытого зеленой травой, и теперь все три марки были у Ра-Тенниэля как на ладони. Только Брендель был где-то на юге, в Парас Дервале, так что Кестрельскую марку представлял Хейлин. Близнецы Галин и Лидан прибыли с Брейнмарки, а прекрасная Лейзе представляла марку Лебедя, вся в белом, как и подобало в память о погибшей Лориэль. Энрот, который был Старейшим с тех пор, как Лаин Копьеносец ушел на Запад за своей песней, тоже был там - он не имел своей марки, но представлял их все одновременно, как подобает только Старейшим и королю.

Ра-Тенниэль сделал так, чтобы его трон светился ярко-голубым светом, и отважная Галин улыбнулась, хотя осторожный брат ее нахмурился.

Лейзе преподнесла королю цветок.

– Это из рощи Селин, - шепнула она.
– Там есть Дивная поляна, вся заросшая серебристыми и красными сильваинами.

– Я бы с удовольствием побывал там вместе с тобой и полюбовался этими цветами, - тихонько ответил Ра-Тенниэль.

Лейзе лишь улыбнулась загадочно.

– Откроем ли мы небо сегодня, о Светлейший? Он понял ее уклончивый ответ. И заметил, что на этот раз, услышав их, улыбнулся Лидан.

– Откроем, - сказал Ра-Тенниэль.
– А ты что скажешь, На-Энрот?

– Да, эта нить уже вплетена в Гобелен, - подтвердил Старейший.
– И надо попытаться сделать так, чтобы свет разливался как можно шире и непременно был виден из Старкадха.

– А если нам это удастся?
– спросил Лидан.

– Тогда нам ничего больше не останется, как вступить в войну, ответил Ра-Тенниэль.
– Если же мы будем ждать или же если Повелитель Тьмы решит подождать еще, для чего у него, кажется, есть все основания, тогда наши союзники просто умрут из-за зимней стужи и нехватки пищи задолго до того, как Могрим доберется до нас.

Впервые подал голос Хейлин с Кестрельской марки:

– Так это он устроил зиму среди лета? Это уже известно?

– Известно, - ответил Энрот.
– И еще кое-что тоже стало известно: две ночи назад ярко светился Бальрат. В ином мире, не во Фьонаваре. В нем горит огонь войны!

При этих словах альвы зашевелились.

– Это Ясновидящая?
– осмелилась предположить Лейзе.
– В том, своем мире?

– Похоже, что так, - кивнул Энрот.
– На Станке появляется какой-то совершенно новый рисунок.

– Или очень старый, - предположил Ра-Тенниэль, и Старейший склонил голову в знак согласия.

– Тогда чего же мы ждем?
– вскричала Галин. Ее богатый голос прекрасной певицы разнесся по всему холму Атронель, и ответный шепот остальных альвов, расположившихся по его склонам, тихой музыкой прозвучал для тех шестерых, что собрались у трона короля.

– А мы и не ждем; мы ведь уже обо всем договорились, - сказал Ра-Тенниэль.
– Разве не самая горькая ирония заключена в том, что мы, названные Светлыми во имя Света, вынуждены целое тысячелетие прятать свою землю в тени? Разве нам хотелось, чтобы Данилот называли Страной Теней? Разве не мечтаем мы увидеть яркие звезды над Атронелем и послать в ответ им свой собственный свет?

Громкая музыка всеобщего согласия и всеобщего страстного желания, разнесшаяся по склонам холма, была ему ответом. Эта дивная мелодия увлекла даже осторожного Лидана, и он тоже позволил своим глазам стать прозрачными как хрусталь, когда Ра-Тенниэль велел своему трону сиять еще ярче. А потом, произнеся необходимую магическую формулу, развязал то заклятие, что было соткано еще Латеном Плетущим Туманы после Баэль Рангат. И светлые альвы, дети Света, в один голос запели тогда хвалебную песнь, ибо наконец им снова дано было увидеть ничем не замутненный свет звезд над головой и узнать, что повсюду над северными землями Фьонавара сияние светлого Данилота разгоняет ночную тьму - впервые за целую тысячу лет.

Разумеется, альвы, поступив так, обнаружили себя и подвергли Данилот ужасной опасности, но такова, собственно, и была цель их мужественного поступка.

Они сознательно превращали себя в приманку, исполненную непреодолимого соблазна для Ракота Могрима, желая вытащить его из-за стен неприступной горной твердыни, из черного замка Старкадх.

Альвы бодрствовали до рассвета, О сне никто и не думал; разве можно было спать, когда наконец видны стали звезды и прибывающая луна! Когда границы их королевства открыты были не только с юга, но и с севера, где, как они точно знали, Расплетающий непременно смотрит со своей сторожевой башни, висящей надо Льдами, и видит соблазнительный немеркнущий свет Данилота. Они громко пели хвалу Свету, чтобы и чистые голоса их Ракот тоже услышал, и самым чистым и звонким голосом пел Ра-Тенниэль, король светлых альвов.

А утром они вновь окутали свое королевство плащом тумана. И альвы, посланные в дозор, доложили, вернувшись в Атронель, что на юге, над опустевшей безжизненной Равниной, воет и беснуется страшная пурга.

***

Свет движется быстрее ветра. Дальри, стоявшие лагерем на южном берегу Риенны, сразу увидели разгоравшееся над Данилотом сияние. А пурга у них еще начаться не успела.

Что вовсе не значило, что стоять на страже у ворот Нейвону из Третьего племени было совсем не холодно. Стать настоящим Всадником считалось у дальри событием поистине замечательным, особенно для того, кто совсем недавно увидел свой тотем, однако же для четырнадцатилетнего мальчишки это было сопряжено и с некоторыми весьма неприятными сторонами жизни, и теперь Нейвон, дрожа от холода, вглядывался в белую от пурги ночь, высматривая волков, а ветер рвал с его плеч плащ из шкуры элтора и пронизывал до костей его худенькое, еще детское тело.