Чтение онлайн

Спустя короткий варанский колокол Милас и Эгин вошли внутрь будки сборщика дорожной пошлины и остались наедине с тишиной. На дороге, под моросящим дождем, остывали шесть трупов и две лошадиных туши.

– Ну конечно, конечно. Вот он, – буркнул Милас.

Он ухватился за кольцо, показавшееся только что из-под откинутого в сторону затоптанного до полнейшей истертости коврика. Открылся дышащий неизвестностью зев подполья.

Без лишних слов Эгин взял со стола сборщика пошлины лампу, присветил Миласу и бросил вслед свету Взор Аррума.

Не то он растратил чрезмерные силы на противостояние магическому шторму и на Раздавленное Время, не то и впрямь там не было внушительного противника, но Эгин смог нащупать лишь несколько слабых огоньков. Крысы, завсегдатайки всех историй о подземельях?

Милас, не колеблясь, начал спускаться вниз по вертикальной лестнице с перекладинами.

– Там что-то есть, – предупредил его Эгин на всякий случай.

– Несомненно, – равнодушно согласился Милас.

Эгин взял кольцо лампы в зубы и полез вслед за ним. Стоило ему оказаться на полу, а неяркому свету – завладеть стенами подземного зала, он сразу понял многое.

Квадратное помещение имело размер десять на десять шагов. В центре лежал труп полураздетого человека. Его голова была свернута набок так, как никогда не удалось бы ее свернуть, будь шейные позвонки целы.

«Скорее всего, это и есть истинный сборщик дорожной пошлины.»

Эгин заглянул мертвому человеку в лицо – напрочь стертое, лишенное признаков пола и возраста. Это был результат работы Похитителя Лиц, обитавшего в зеркале-щите убитого Эгином итского мага.

На том месте, где у покойника должно было быть сердце, сидела огромная белая улитка. Размерами она приближалась к степной черепахе и имела полупрозрачную раковину, сквозь которую просматривалось прорезанное тонкими синими жилками розовое тельце.

Кроме размеров, улитка мало чем отличалась от своих декоративных собратьев, которых иногда поселяют в резервуарах для малого лама варанские эстеты.

Было лишь одно «но»: длинная, в два локтя, золотая игла пронзала раковину улитки, проходила ее слизнеобразное тело насквозь и исчезала в теле убитого. В ушко иглы были продеты разом несколько десятков нитей, уходящих к потолку.

А на потолке подземелья, расходясь кругами от воображаемого центра, которым служило сердце мертвого человека, едва заметно шевелились другие улитки – точные копии первой. Их раковины тоже были проткнуты иглами, связанными нитями с главной золотой иглой.

Пока Эгин с изумлением рассматривал эту чудовищную конструкцию, Милас уверенно подошел к улитке, сидевшей на трупе, и разрубил ее надвое. Раз, и еще раз, и еще.

Как только главная улитка была уничтожена, остальные обеспокоенно закопошились. Ровные круги расстроились. Твари поползли кто куда и одна за другой начали падать на пол. Эгин подошел к ближайшей и не без некоторой опаски раскроил «облачным» клинком.

– Оставьте их, они всего лишь погремушки в руках Смерти. Вся убийственная галиматья записана здесь, – Милас поднял золотую иглу, перепачканную слизью и кровью. – Без нее и без ключевого источника жизненных вибраций улитки превращаются всего лишь в ядовитое кушанье, не более того. У этого искусства множество ликов. Если бы ритуал проводился не над трупом человека, а над молодой цветущей грушей, и если бы на игле была другая запись, мы услышали бы сладкоголосое пение хора харренских мальчиков. Они бы пели «Слава!» и «Радуйся!».

– И что – бывали такие случаи?

– На этой заставе бывали любые случаи. Правда, не со мной. Этому схрону уже лет пятьсот. Его построили специально для того, чтобы в зависимости от ситуации привечать гостей теми или иными вариантами звуковой магии. Обычно здесь не играют вообще ничего. Иногда – какой-нибудь славный мотивчик. Не «Ох, красивы егеря у сотинальма Фердеря», а «В поход собираясь, он так говорит баронессе…» или «И будешь ты, царь презренный, презренней своих рабов». Нам не повезло. Нас все-таки вычислили загодя и встретили, как врагов.

– Но кто это был? Городские власти или имперские?

– И не те, и не другие. Это были Собиратели, они же – «жемчужники». До некоторой степени, именно они – реальная власть города. Но официально у Ита есть свой градоправитель, совет, подчиненная им городская стража и прочее.

– А напали они на нас в первую очередь затем, чтобы убить Есмара? Потому что они боятся, что Есмар и впрямь приехал на розыски кольчуги Итской Девы?

– Да. Они хотели достать Есмара и меня. И вас заодно.

– Скажите, Милас, вы ведь не тот, за кого себя выдаете.

– Я тот самый, за кого себя выдаю – Милас Геттианикт. Просто вы не все знаете о Миласе Геттианикте. Но ведь и я не все знаю о вас, гиазир Эгин. Да мне это и ни к чему.

Лараф, конечно, не мог знать, зачем Зверде нужно вернуться в гостиницу так срочно.

Но кое о чем он все-таки догадывался.

Например, о том, что комната, где свершилась Большая Работа, так и осталась неубранной. А убрать ее во избежание всяких мелких – теперь уже мелких, поскольку он ведь гнорр! – неприятностей со Сводом было необходимо как можно скорее.

Догадывался он и о том, что Зверда и Шоша попросту хотят спать. Видимо, в силу своей природы – о которой Лараф предпочитал вспоминать пореже – они нуждались в глубоком, долгом сне.

«Ну ладно, пусть подрыхнет, если ей так надо», – смирился Лараф, когда Зверда скрылась из виду.

Не догадывался же Лараф о том, что, опрометью бросившись в гостиницу, Зверда хотела поскорее проверить, что именно стряслось с Кальтом Лозоходцем.

Она очень надеялась, что какая-нибудь балка, некстати оторвавшаяся от потолка, все-таки прихлопнула странного ре-тарца как клопа.

Ну а самым важным и действительно безотлагательным делом было приложиться к бочонку с «земляным молоком».

Без него ни Зверда, ни Шоша не могли удерживать гэвенг-форму человек. Равно как и любую другую высокую гэвенг-форму.

Землетрясение буквально вытрясло из баронов Маш-Магарт остатки энергии.

На сей раз их формы требовали более изысканной пищи, чем остывающее мясо трупов.

Зверда не на шутку опасалась, что если они и дальше останутся без питья, прихваченного в Пиннарин с самой горы Вермаут, то рассвет они с Шошей встретят в обличье мулов. А следующее за этим утро – в обличье хорьков, после – мышей, а затем… освобожденное гэвенг-сердце полетит туда, где оно не будет отягощено материей, сознанием и желаниями.