Чтение онлайн

— Это все я знаю. Но ведь королем должен был стать Горан. А каким бы он был? Мне он приходился братом. Мне сложно судить. Он мог стать славным, добрым и великим королем? Ведь после нашего отца, обагрившего руки в крови казненных, должен был прийти именно такой.

— Твой брат был смел без меры. Отчаян и силен. Но он был жесток, если ты не заметил, хоть и не настолько, как Дэсмонд. И ко мне он относился не так сурово, как твой отец. Но я думаю, что ты истинно добрый и мудрый правитель.

— Льстец, — фыркнул Хлодвиг.

— В этом меня никто и никогда не упрекал.

— Ну, будет тебе. Однако каким я останусь в памяти потомков? Я хочу дать простому люду школы, насытить их жажду знаний. Завоеватели всегда угоняют в рабство самых искусных ремесленников или убивают их. Трудно восполнить такие потери после войны. А война близка.

— Ты одержим мыслями о войне. Не всегда смена течения в океане Предела приводила к открытому вторжению.

— Не всегда, — кивнул король. — Однако стычки были каждый раз, так или иначе. Но кто сказал, что этого не случится вновь? Мы пожгли и разрушили верфи на острове, уничтожили боры корабельных сосен, нанесли немалый урон колдунам. Но прошло восемнадцать лет, а течение уже поменяло направление.

— С чего ты взял, государь?

— А вот послушай. Ты ведь помнишь лорда Брекенриджа?

Нэйрос кивнул. Конечно, он помнил лорда одного из больших домов королевства. Когда Кабрийский орден, а с ними многие из прочей знати, отправился завоевывать Скифарию, молодой Роберт Брекенридж состоял в его рядах. Его сыновья, Гай и Вилор, были совсем детьми, и управлять родовыми землями остался его младший брат Эдвин. И Эдвин Брекенридж оказался единственным из лордов ближайших к Волчьему мысу территорий, который собрал войско и двинулся на мыс отражать нашествие корсаров Мамонтова острова, пока было еще не поздно. Другие лорды, питая нескрываемую неприязнь к так называемому волчьему народу, выжидали. Пусть корсары убивают свободолюбивых жителей мыса, и пусть они, в свою очередь, проливают кровь корсаров. Но Эдвин не стал ждать — двинулся на помощь и погиб в неравной схватке. И тогда король Дэсмонд в очередной раз позволил себе разгневаться. Его супруга-королева, носящая имя Эолинн, мать Хлодвига и Горана, являлась родной теткой Роберта и Эдвина Брекенриджей. Гибель племянника глубоко поразила королеву. А Дэсмонд, при всех своих недостатках, обладал тем не менее такой добродетелью, как безмерная и страстная любовь к супруге. После гибели Эдвина король приказал лордам снаряжать войско и идти на Волчий мыс отражать нашествие, а затем плыть на Мамонтов остров, пока это позволяло течение, и нести туда возмездие. Однако для волчьего народа и для Эдвина уже было поздно.

— Отчего мне его забыть? Он один из немногих, кто не считает возведение в лорды кузнеца чем-то постыдным.

— А тех, кто с презрением обзывает тебя возведенным, ты тоже помнишь? — Хлодвиг усмехнулся.

— Будь уверен, государь. Я должен помнить тех, кто относится ко мне дружелюбно, чтобы знать, на кого можно опереться в трудный час. А врагов я должен помнить, чтобы по возможности предотвратить приход этого трудного часа.

— Умно. Однако не об этом речь. Сегодня вестник принес пару грамот из Брекенрока. Одна из них — петиция ассамблеи лордов.

— Вот как? О чем речь?

— Чуть позже, Нэй. Вторая бумага содержит информацию иного рода. Несколько дней назад пропал конный латник из стражи Брекенрока. Подумали, дезертировал. Хотя с чего бы: у Роберта добрые земли и хорошие урожаи уже третий год. Его латники живут сытно и тепло, несмотря на близость моря, из которого нам постоянно приходится ждать беды. Латника начали искать — прочесывали окрестности, расспрашивали людей. И нашли в нескольких милях севернее замка, прямо на берегу Жертвенного моря, лодку-долбленку из краснолистого тиса.

— Краснолистый тис? — Нэйрос нахмурился. — Но такое дерево в Гринвельде не растет уже лет четыреста.

— Как и мамонты более здесь не водятся, — кивнул Хлодвиг. — Но все это еще есть на Мамонтовом острове. Ты и сам видел эти могучие деревья, которые начали расти за много тысяч лет до войны богов. Следовательно, лодка с острова.

— И каковы ее размеры? Не указано в письме?

— Указано. На одного человека.

— Но позволь, государь, даже если течение сменилось и благоприятствует движению флота к нашим берегам, нельзя на лодке просто взять и пересечь Жертвенное море. Это же одноместная долбленка, не парусный ял и не двадцативесельная галера.

— А кто сказал, что лодка самостоятельно пересекла море? Под покровом ночи или тумана мог приблизиться корабль и спустить эту лодку с одним человеком на воду, дабы он достиг берега незамеченным. Но даже галера на две сотни весел не способна преодолеть течение, что идет с океана Предела в море, а затем огибает Мамонтов остров. Она не смогла бы приблизиться и спустить лодку на воду, если бы течение не изменилось. Эта лодка — знак нам. Война близка.

Нэйрос повернул голову и уставился на закат, пылающий над Слезной бухтой. За ней начинался океан Предела. Алые краски, заполнившие небо, казались сейчас зловещим предвестием большого и долгого кровопролития.

— Возможно, это вражеский лазутчик… Не он ли повинен в исчезновении латника из Брекенрока? — задумчиво проговорил Нэйрос.

— Ты, как всегда, проницателен, мой друг. Латника нашли в кустах неподалеку, к северу от замка. У него перерезано горло, а доспехи, оружие и конь исчезли. Если на той лодке кто-то прибыл сюда и направился на юг, то это, несомненно, его рук дело. А куда лазутчику податься, как не на юг? На севере лишь неприступные горы Цитадели Богов. И даже к ним идти придется много дней по малообжитым землям, кишащим зверьем.

— Я понимаю, это не простая задача, но нужно заняться поисками того человека. Ведь известно, какие у него доспехи и конь.

— На месте лазутчика, Нэй, я бы сменил это все при первой же возможности, — покачал головой король.

— Я бы тоже. Но это пока единственный признак.

— Я уже поручил барону Глендауэру заняться этим. Можешь не сомневаться.

— И к войне скорой нам готовиться надо. — Нэйрос вздохнул.

— Безусловно, мой друг. Но пока в нашем королевстве мир, я должен кое-что успеть. Есть очень важное дело.

— Поведай уже, государь, что за дело.

— Помнишь легенду о том, что король Сигиберт частенько наряжался странствующим рыцарем и неузнанным участвовал в турнирах? Или как он переодевался крестьянином и посещал праздники урожая, веселясь с простым людом?

— Помню, Хлодвиг. На одном из таких праздников ему даже зуб выбили, и об этом баллада сложена. Даже не одна.

— Правда? Не слыхивал что-то.

— Ну, кто ж будет петь такую песнь государю об одном из его прародителей?

— Дерзкий бард в подпитии, быть может? Ну, не важно. Когда-то давно, еще только став королем, подумал я, что неплохо бы переодеться простолюдином и пойти в народ — узнать, как и чем он живет и какие чаяния носит в сердцах. Что для него благо, а что нет.

— Помню, — покачал головой Нэйрос. — Но ты тогда пьяный был, и я не думал, что ты всерьез.

— А вот представь себе, я это говорил всерьез, и мысль эта не отпускала меня все годы. В петиции лордов, что пришла из Брекенрока, явно сквозят недовольство и опасения знати. Лорды боятся реформ. Они ропщут. Выходит, я могу остаться в памяти потомков как деспотичный король, а не светлый и славный, каким должен быть преемник моего жестокого отца. Но я не могу отступиться от задуманного из-за одной бумаги, пусть на ней и поставили подписи десятки лордов. У нас в Гринвельде столетиями ничего не меняется — кроме королей. В иных землях, в той же Артаксате, уже научились делать зеркала из стекла, а не из полированного серебра или стали. И зеркала эти столь чисты и ясны, что с их помощью можно даже самому бриться, видя каждый волосок. Даже ресницы свои пересчитать можно! В Торнае давно придумали механический хронометр, указывающий время с точностью до шестидесятой доли минуты. И не нужен человек, чтоб выкрикивать часы или бить в колокол. В Артаксате делают стекло такой чистоты и прозрачности, что даже птицы бьются в окна, не замечая преграды. Конечно, мы можем покупать все эти творения. И покупаем. Но что умеем делать мы? Лучшие мечи? Возможно. Крепкие доспехи? Не спорю. Но все это мы производим уже много столетий. А те же Торнай и Артаксата развиваются. Мы делали свои мечи и доспехи, когда Торнай еще был построен из глины и его жители не знали железа. И вот мы все еще куем свои доспехи, а в Торнае уже изобрели механические часы с пружинами и зрительную трубу, приближающую звезды в сотни раз. Я говорю советникам, что мы столетиями топчемся на месте, а мне отвечают, что это стабильность. Но я вижу лишь застой. Нам нужна всеобщая грамотность, чтоб из народа, коему доступны науки, могли выходить мыслители, готовые создавать свои изобретения и проникать в тайны чужих. Мы должны развиваться и идти вперед. Иначе пройдет еще пара сотен лет, и та же Артаксата научится делать колесницы, способные бороздить небесный свод, а мы все будем хвалиться своими мечами и доспехами.