Чтение онлайн

В целом Смит был не догматическим, а прагматическим либералом: он строго критиковал не только феодальные институты и политику, характерную для абсолютистского государства, но и капиталистическую концентрацию экономической власти, а также не доверял склонности «торговцев» установить монополию.

Другая проблема интерпретации [262] возникает из сравнения первой и пятой книг «Богатства народов», где Смит вроде бы занимает противоположные позиции в отношении разделения труда. В первой книге разделение труда превозносится как основа роста производительности, а значит, благополучия населения и самого гражданского прогресса; в пятой книге, в часто цитируемом отрывке, который рассматривается как предвестник марксистской теории отчуждения, Смит подчеркивает негативные характеристики фрагментированного труда, которые могут превратить человека в животное:

Впрочем, противоречие между первой и пятой книгами «Богатства народов», между оптимистическим и пессимистическим взглядом на разделение труда, только кажущееся. Мы не должны удивляться, что автор, подобный Смиту, настолько тщательно отмечающий разные стороны любой проблемы, приписывает разные результаты, некоторые из них положительные, а некоторые отрицательные, одной и той же причине. Из контекста ясно, что доминирующими Смит считал положительные эффекты разделения труда. Больше того, столкнувшись с сопутствующими ему отрицательными эффектами, он ни минуты не сомневался, какую сторону занять, и, будучи далек от того, чтобы усомниться в возможностях, предоставляемых постоянно углубляющимся разделением труда, он предложил обратиться к начальному образованию как к противовесу.

В этом отношении есть один аспект, который необходимо подчеркнуть, поскольку он составляет, возможно, основной момент различия социальных философий Смита и Маркса, и в котором, как мы можем утверждать, прав был шотландский философ. И Смит и Маркс, как мы видели выше, полностью осознавали негативные последствия разделения труда, а также необходимость работы (или «принудительного труда»), которая его сопровождает. Маркс, однако, считал, что жесткая необходимость принудительного труда может быть преодолена в коммунистическом обществе, в котором будет достигнуто полное развитие производительных сил, что «создаёт для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком» [Marx, Engels, 1845–1846, p. 265; Маркс, Энгельс, 1955, т. 3]. Возможность достижения полной свободы от принудительного труда морально оправдывает и делает политически приемлемыми затраты крови и слез пролетарской революции и последующей диктатуры пролетариата как необходимых этапов (наряду с капиталистическим накоплением) развития производительных сил, являющегося необходимым условием достижения конечной цели.

Смит, напротив, считал, что преодоление разделения труда совершенно невозможно. Увеличение производительности и растущее экономическое благосостояние, ставшие возможными благодаря углублению разделения труда, являются предпосылкой прогресса человеческого общества. Всё это, однако, воспринимается как непрерывный процесс, где нет никакой возможности кардинально изменить устройство рыночной экономики и полностью преодолеть ее ограничения и недостатки, такие как принудительность труда и неравенство общественных условий. Взгляды Смита можно, пожалуй, связать с реформистским направлением современных политических дебатов, которое противостоит как консервативному течению мысли, считающему бессмысленным любое вмешательство, противодействующее ситуации социальной болезни, так и, с другой стороны, революционным надеждам на социальное возрождение (см. о Смите и Марксе: [Roncaglia, 1989; 1995с]).

Прочная вера в человека, хотя он и признается, по существу, несовершенным созданием, а также в возможность прогресса человеческого общества, составляет общий элемент учения Смита и культуры Просвещения XVIII в. Но также и прежде всего эта вера представляет то позитивное послание, которое делает труд шотландского мыслителя исходной точкой для размышлений о человеке и обществе.

«Славная революция» в Англии в 1688 г. произошла практически без кровопролития и, хотя она и ознаменовала радикальное изменение политического порядка, не произвела резкого разрыва в непрерывности английских институтов. Напротив, Французская революция 1789 г., а особенно ее последовавшая за тем радикализация, в который раз и в драматичных условиях поставила перед социальными мыслителями два главных вопроса. Во-первых, может ли изменение институтов привести к лучшему обществу, в том числе – и, возможно, прежде всего – в материальном смысле, а значит, и к лучшему функционированию экономики? Во-вторых, если издержками изменения являются насилие и кровопролитие, как было очевидно в случае Французской революции, оправдывают ли преимущества, которые могут быть получены, эти затраты?

В XVIII в. традиция Просвещения дала в большей или меньшей степени положительный ответ на первый вопрос: вмешательство благожелательного государя, направляемого разумом, может благоприятствовать общественному прогрессу, который в любом случае остается направлением, в котором стремится идти человеческая история. Второй же вопрос представлял реальную проблему для представителей Просвещения, которые, в общем и целом, принимали как факт абсолютную власть национальных монархий и ограничивали свои предложения вмешательством в области экономических проблем и социальной политики.

Однако ко времени Французской революции существовали и другие течения мысли, которые совсем иначе отвечали на основные вопросы, касающиеся организации общества. Это, с одной стороны, консерваторы, которые считали, что усилия, направленные на поощрение социального прогресса, тщетны, а с другой – революционеры, которые считали, что радикальное изменение является необходимостью, в частности и для политических институтов.

Последние часто вдохновлялись утопическими моделями идеальных обществ, основанных на различных формах коллективизма, распространяемого не только на контроль над средствами производства, но также и прежде всего на обычаи повседневной жизни. Как литературный жанр утопические произведения вошли в обращение в конце XVI в. (см. выше примеч. 10 к гл. 2); во Франции XVIII в. казалось, что они созвучны рационалистическому духу Просвещения, посвященному культу «ясных и отчетливых» идей (если вспомнить высказывание Декарта). Такой культурный климат поощрял интеллектуалов верить, что человеческий разум способен создать такую институциональную систему, которая превзойдет унаследованную из истории; более того, некоторые особенно смелые умы заходили так далеко, что, основываясь на признании превосходства таких «систем» над старыми, утверждали, что существует право и даже обязанность навязывать их реализацию перед лицом сопротивления твердолобых правителей и невежественных масс.

Социологическая традиция шотландского Просвещения также благоприятствовала институциональным изменениям: мы можем вспомнить борьбу Смита с пережитками феодализма. Однако такие изменения предполагали не априорную разработку идеальных институтов, а, скорее, возможные улучшения существующих институтов. Более того, вера в разум смягчалась двумя элементами: либеральной идеей, выдвинутой Смитом в «Теории нравственных чувств», о том, что каждый лучше всего судит о собственных интересах; а также не идиллическое, хотя в основном оптимистическое, представление о человеческой природе, открытое некоторому скептицизму по отношению к подлинным возможностям и мотивам правителей. В свою очередь, это предполагает недоверие, если не враждебность, к проектам революционных изменений, вдохновленным теоретическими моделями идеального общества. Подобная позиция в основном разделялась неаполитанским Просвещением, от Галиани и Дженовези до Палмьери и Филанджьери, так же как и тосканскими интеллектуалами, занятыми в основном аграрными реформами, и миланским кружком, включая Верри и Беккариа. Франция также насчитывает несколько активных участников политической жизни, – самым известным примером является Тюрго, – которые могут быть включены в «реформистское» направление [264] .

Именно предреволюционная Франция предоставляет нам интересный пример конфронтации реформистских и консервативных положений, которым является столкновение Неккера с Тюрго, а затем Кондорсе с Неккером [265] .

Тюрго, министр финансов с 1774 по 1776 г., не только предложил теоретическое обоснование (см. выше, подразд. 4.7) реформ, направленных на ликвидацию феодальной регламентации (ограничений на свободу торговли сельскохозяйственной продукцией, цехового регулирования труда и производственного процесса), а также улучшение социальной политики в отношении бедных, но также совершил попытку их практического воплощения.