Чтение онлайн

– Неужели вы оставили их в живых?! – раздраженно воскликнул он. – Врагов должно убивать! Они незваными пришли на нашу землю и должны здесь остаться в виде трупов!

В чем-то начинал повторяться наш разговор с Сеславиным, только теперь мне с капитаном Фигнером, совсем не хотелось рассуждать о гуманизме. Поэтому я ответил коротко:

– Мы не мясники.

Фигнер на мгновение сник, посмотрел холодно и равнодушно. Стало понятно, что он уже потерял к нам всякий интерес, но все-таки, вежливо спросил:

– А теперь куда изволите направляться?

– Навестить престарелого родственника, – стараясь не заводиться, ответил я.

– Во время военных действий? Вы разве не служите?

– Нет, не служим. К тому же корнет – дама.

– Дама? – не поверил он, всматриваясь в лицо Матильды. – Однако!

Лицо его вновь стало приветливым и светским.

– Тогда совсем другое дело! – засмеялся он. – Передайте привет своему родственнику и счастливого пути!

– Что с тобой? – спросила Матильда, когда Фигнер, раскланявшись, исчез в лесу. – Почему ты с ним так разговаривал? Мне он показался очень милым.

– Типичный маньяк, – сердито сказал я, – тоже мне, русский националист из немецких баронов! Сволочь!

Матильда ничего в моей сумбурной речи не поняла, вопросительно посмотрела на Дормидонта и тот неожиданно взял мою сторону:

– Очень уж их сиятельство лют, не лучше Потаповского барина. Наши казаки говорили, что лучше ему нет, как пленных резать. Всех кого днем в плен возьмут, ночью порежут. Это ты, ваше сиятельство, правильно тому сиятельству про мясника сказал. Оченно ему твои слова не понравились. Француз он хоть и нехристь, но тоже живой человек. В бою убей, а в плену пожалей!

– Ладно, поехали через поле, – сказал я. – Раз рядом партизанский отряд, то успеем проскочить.

Мы выехали на открытое место. Ноги лошадей начали вязнуть в раскисшей почве. Нам пришлось спешиться и дальше идти пешком. Матильда был задумчива и немногословна, долго шла молча, потом все-таки спросила, как я догадался, кто такой Фигнер.

– Слишком тщательно одет, к тому же держался очень уверенно, как будто ничего не боится, – объяснил я. – Будь он настоящим французским лейтенантом, вел бы себя по-другому.

– Говорил он по-французски прекрасно, безо всякого акцента. Наверное, он очень смелый человек!

Как соотносится совершенное владение иностранным языком со смелостью, она не объяснила. Я кивнул, не желая вступать в разговор в неприятном мне народном герое. Мы уже добрались до середины поля, были видны со всех сторон, так что было самое время обсуждать достоинства героя-партизана. Однако Матильда думала по-другому и тему не завершила:

– Мне Фигнер показался очень симпатичным, ты обратил внимание, как он на меня посмотрел, когда узнал, что я женщина?

– Обратил, – успокоил я ее, – ты ведь у нас красавица!

На наше счастье, рыхлая почва, наконец, кончилась, теперь под ногами оказался плотный дерн, так что добрались мы до деревьев быстро и без приключений. Мы долго шли вдоль опушки, рассчитывая найти хотя бы тропу. Дормидонт огорченно крякал и каялся, что нас «завел». Наконец что-то похожее на тропу отыскалось, и мы пошли по ней в глубь леса. Был он почти непроходимым, так что идти пришлось опять пешком, ведя за собой лошадей. Скоро мы вымотались, а так как время было уже обеденное, решили отдохнуть и обсушиться.

Дормидонт, как известный щедринский солдат, прокормивший двух генералов, сразу же взялся разводить костер и обустраивать бивак, а мы с Матильдой как господа и тунеядцы, уселись под огромной елью на сухую хвою. Француженке явно не терпелось обсудить давешнего Фигнера и мне пришлось пойти у нее на поводу.

Об этом партизане из своей прошлой жизни я не знал ровным счетом ничего, за исключением, разве что, его фамилии. Обычно когда говорят о партизанском движении Отечественной войны 1812 года, вспоминают Дениса Давыдова.

Ему посвящен не очень, на мой взгляд, удачный фильм, и эпизод в известной ленте «Гусарская баллада». А вот других партизанских командиров, Сеславина, Фигнера, Дорохова упоминают, что называются, вкупе. Потому никакого предубеждения лично против Фигнера у меня не было.

– Почему ты ни в чем не хочешь со мной согласиться?! – рассердилась она, так и не добившись от меня ни единого восторженного слова в адрес понравившегося ей молодого человека.

– Имею я, в конце концов, право на собственное мнение, – в свою очередь, возмутился я, когда Матильда достала меня своей женской аргументацией. – Ты его видела десять минут, и он тебе понравился! Я тоже его видел десять минут, и он мне не понравился! Так объясни, что ты от меня хочешь?

– Если ты меня к нему приревновал, то так и скажи и нечего наговаривать на человека! – нашла она самый весомый аргумент. – Увидел, как он на меня смотрит, и сразу же он тебе разонравился!

– Мне не понравилось не то, как он на тебя смотрит, а то, что он сказал о наших уланах, – начал я, но договорить не успел. К нам под ель на четвереньках влез Дормидонт и попросил мое огниво, оказалось, что у него отсырел трут.

Я сбился и полез в карман, а Матильда удивленно спросила крестьянина:

– Ты что, еще не разжег костер? Откуда тогда пахнет дымом?

Я втянул воздух носом, и мне тоже показалось, что к нему примешивается какой-то посторонний запах.

– Точно, дымом несет, – подтвердил и Дормидонт. – До деревни отсюда семь верст киселя хлебать, стало быть, мы в лесу не одни!

Вставать и опять бродить по лесу ужасно не хотелось, но другого выхода не было. Война есть война. Я выбрался из-под дерева, проверил пистолет и сказал спутникам, что схожу проверю, что здесь у нас за соседи.

– И я с тобой пойду, – без особого энтузиазма вызвалась Матильда, но я махнул рукой, чтобы она отдыхала, и пошел, как ищейка, на запах.

Даже несколько минут, проведенные в покое, благотворно на меня подействовали, я легко шел по лесу, стараясь передвигаться скрытно, от одного большого дерева к другому. Минут через десять, приблизился к чужому костру так близко, что стал слышен треск горящих веток. Наконец между деревьями показалось и становище: несколько десятков шалашей, крытых еловым лапником.