Чтение онлайн

Главным победителем, как это ни странно, оказалась Матильда.

Не знаю, что ее подвигло на ратные подвиги, мужская одежда или сабля в руке, но лишь только появились барские прихвостни, она первой бросилась на них, и одного ранила саблей. Потом завела криками остальных женщин, и те показали опешившим мужикам, что значит разгневанные матери, защищающие своих детей!

Пока крестьяне горячо обсуждали происшествие, сама героиня скромно стояла в сторонке, давая возможность поклонникам воздать ей хвалу. Я, единственный знавший ее пол, был, пожалуй, удивлен больше других. Одно дело выстрелить из пистолета и совсем другое, зарубить противника саблей.

– Как тебе это удалось? – спросил я, когда возле нас никого не оказалось.

– Подумаешь, невидаль, – пожала она плечами – Если бы они не убежали, тут бы лежали и остальные.

– Большому кораблю – большое плаванье! – сказал я не без скрытой иронии. – Но, в любом случае, ты молодец. Теперь опричников осталось здоровыми тринадцать – четырнадцать человек и мужики перестали их бояться.

– А как у вас дела? – спросила она. – Говорят, ты кому-то отрубил руку?

Мне не хотелось рассказывать о своем случайном «подвиге», потому я ограничился утвердительным кивком.

– Нужно скорее кончать с Погожиным-Осташкевичем, – принимая позу гордой уверенности, сказала она. – Если он поймет, что остался без дружины, попросту отсюда сбежит.

– Не думаю, он для этого слишком самолюбив. Мне кажется, он будет бороться до конца.

На этом разговор прервался. К нам подошли трое «членов совета». Мужики были возбуждены, лихорадочно активны и без толку размахивали руками. С надрывом сообщили, что собираются обыскивать лес. Похоже, что осторожного, умеренного Николаевича оттесняли от власти более радикально настроенные крестьяне. Теперь, когда власть барина и «опричников» пошатнулась, сразу нашлись желающие, подобрать ее не без пользы для себя.

«Король умер, да здравствует король!» Будь у меня, как у интеллигентов конца девятнадцатого века, умильное почтение к простому человеку только потому, что он ходит в лаптях и не знает грамоты, может быть, я бы и обрадовался такому быстрому росту самосознания у народных талантов. Но в отличие от тех интеллигентов, я не идентифицировал своего отличия от мужиков только потому, что больше них знал и умел. К тому же, во времена гражданской войны видел, к чему приводит власть зарвавшихся хамов.

– Вы нам должны помочь! – напористо распоряжался молодой мужик с соломенными волосами, космами торчащими из-под шапки. Он смотрел требовательно и, пожалуй, нахально, больше не величая нас ни «сиятельствами» ни «благородиями». Будь крестьяне чуточку смелее вчера, я бы, может быть, и промолчал, но еще помнил их вчерашнюю рабскую робость и не собрался терпеть сегодняшний рабский беспредел. Мне совсем не улыбалась перспектива бегать у соломенного активиста под началом, как и участвовать в народном бунте.

– Если будет нужда, почему не помочь, – лениво сказал я.

– Ну, ты, это того! Много о себе воображаешь! – на старых дрожжах возбуждения, взвился соломенный. – Вас двух, а нас сила! Да я только слово скажу!

Мне очень не хотелось затевать свару со «стихийным лидером», потому я просто вытащил из ножен саблю и пару раз со свистом прокрутил у него над головой, а он, чтобы не остаться если не без головы, то без шапки, послушно приседал. Мне показалось, что намек вожаки восстания сразу поняли и с поклонами удалились.

– Что это они? – спросила Матильда, когда те отошли.

– Решили устроить дедовщину, – намеренно непонятно объяснил я. – Чем больше человек позволяет себя унижать, тем слаще ему бывает унижать других.

Француженка уже привыкла к моим загадочным высказываниям, потому, как это делают многие женщины, пропускала непонятную информацию мимо ушей, концентрируясь лишь на частностях.

– Мы пойдем с ними в лес искать тех холопов? – спросила она.

– Еще чего, я что, пацан, по лесу бегать, – непонятно на кого сердясь, ответил я, – мы с тобой сегодня уже достаточно навоевались, я хочу вернуться в лагерь и просто отдохнуть.

Она посмотрел на меня понимающим женским взглядом:

– Если ты надеешься, что… в шалаше…

– Я уже давно ни на что не надеюсь, – перебил я, – я просто хочу спать!

Матильда посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала и первой направилась в сторону лагеря.

В становище остались только лошади, все люди занимались охотой на «опричников», Я, предложив Матильде самой выбирать место, влез в первый попавшийся шалаш, разложил вдоль стенки оружие и сразу же лег.

Нынешняя бессонная ночь и напряженное ожидание атаки меня доконали. Веки сами собой закрывались, глаза резало, будто были засыпаны песком. Однако сразу заснуть мне не удалось, в шалаше появилась обиженная подруга и спросила, почему я с ней так поступаю. Правда, не уточнив, чем я ее обидел.

– Ложись, я умираю, как хочу спать, – взмолился я. – Поспим и все обсудим.

Она обдумала предложение и осторожно прилегла рядом. С мыслью о том, что так и не понял, какая муха ее укусила, я и заснул.

Разбудил нас громкий разговор. И проходил он, где-то совсем близко. Я сначала не понял, что происходит, но быстро пришел в себя и схватился за саблю.

– Мне все равно, что с вами будет, – резко выговаривал хорошо поставленный мужской голос. – Мужики должны вернуться по домам или я спрошу с вас. А как я спрашиваю, вы знаете!

– Прости, барин, – принижено начал оправдываться какой-то человек. – Коли бы только мужики, то мы хоть сей же миг, содрали шкуру, и сушиться повесили! Только не крестьяне здесь, откуда у мужиков ружья? А Кондрашке-горемыке, пистоль-то вместе с рукой срубили!

– Я вас не затем привечал, лаской своей дарил, кормил и поил, что бы вы живот свой жалели! – опять гневно заговорил первый, теперь мне стало понятно, наш долгожданный барин. – Вы в моей воле, и жизнь за господина должны положить, да за счастье сие почитать! А вы бежали как зайцы от простых мужиков!

На какое-то время воцарилось молчание, видимо, сторонам больше нечего было друг другу сказать. Я осторожно раздвинул еловые лапы, которыми был покрыт шалаш и посмотрел, кто к нам пожаловал.

Матильда тронула меня за плечо, давая понять что, тоже не спит, прошептала в самое ухо:

– Погожин?

Я кивнул, сделав знак, что бы она молчала. Павел Петрович стоял всего в трех шагах от нашего шалаша, а перед ним с повинными головами и снятыми шапками томились виноватые опричники. На наше счастье было их всего шестеро. Что при любом раскладе на двоих слишком много, но, все-таки лучше, чем полтора десятка.