Чтение онлайн

Уж не Федора ли Матвеевича Воейкова, генерал-аншефа и святого Александра Невского кавалера дочь пошла с князем под венец? «Российская родословная книга», изданная в 1857 году Петром Долгоруким, про генерал-аншефа сообщает, что был он «муж ума замечательного и редкой по своему времени образованности», а также подтверждает и нашу догадку. А раз это так, то свояком с 1775 года князя Гагарина стал литератор, позже профессор Дерптского университета Александр Федорович Воейков.

И получается довольно любопытная ситуация, когда за государственным столом князь Гагарин восседал бок о бок с патриархом русского классицизма, главой литературного кружка архаистов, а за столом домашним делил семейную трапезу с членом будущего озорного и остроязычного «Арзамаса». Становится понятно, почему в 1930-х годах тогдашний директор Литературного музея Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич дал указание сделать фотографии и тщательные обмеры усадьбы Богословское-на-Могильцах. Весьма соблазнительна мысль, что в те годы в распоряжении Владимира Дмитриевича имелись не дошедшие до нас документы о том, что чарующая своим голосом Евтерпа — муза поэзии — не раз приводила под сень усадебных деревьев знаменитых своих питомцев…

Эти снимки с немалым трудом отыскались в архиве Литературного музея. Сделал их в 1933 году А. Т. Лебедев — фамилия его хорошо известна подмосковным краеведам. Его работы имеются и в Союзреставрации, и в филиале Музея архитектуры в Донском монастыре (недавно родственники Лебедева сдали сюда несколько альбомов с видами подмосковных усадеб, все они также датированы началом 30-х годов — интересна эта коллекция чрезвычайно!).

Серия снимков с надписью на обороте «Богословское-на-Могильцах» не порадовала нас ни скульптур^ ными группами у пруда, ни изображением барского дома — все это к моменту съемки уже безвозвратно исчезло. А. Т. Лебедев сфотографировал церковь, аллею к прудам и один из прудов. Для дальнейшей реставрации усадьбы, которая, хочется верить, будет успешно завершена, эти снимки имеют немалое значение.

Однако же вернемся в век девятнадцатый.

О Воейкове на страницах воспоминаний его современников много добрых слов не соберешь. Один из первых «арзамасцев», он получил в этом обществе прозвище Дымная печурка.

В «Арзамасе» прозвища были у всех: Пушкин — Сверчок, Вяземский — Асмодей, Батюшков — Ахилл, Жуковский (из чьих баллад были взяты все эти имена) — Светлана. А вот Воейков — Дымная печурка… «Он не имеет довольно постоянства, чтобы держаться одной и той же мысли», — писал о Воейкове Василий Андреевич Жуковский. Воейков принес Жуковскому много горя. Войдя в близкую ему семью Протасовых, он исковеркал жизнь дорогим поэту людям, свел в могилу совсем молодой Сашу Протасову, ставшую по воле властной матери его женой…

Задира и скандалист, особенно когда бывал во хмелю (а с годами это случалось все чаще), он затевал бурные ссоры, и каждый раз посылали за Жуковским, которого Воейков явно побаивался…

А был Воейков далеко не бесталантлив, его поэма «Дом сумасшедших» пользовалась большой популярностью, вошла в историю отечественной литературы, и Пушкин не раз отмечал его стихи. Но… Дымная печурка. Лучше и не скажешь.

Для князя Гагарина близость к литературным кругам не была случайной. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона говорит в биографической справке о нем: «князь-писатель». Правда, в длинном списке произведений большей частью труды богословского характера: различные акафисты и описания житий и чудес. Но были у него, возможно, и другие творения, однако историки литературы приписывают их князю с большой осторожностью.

Считается, что он автор перевода комедии французского драматурга Ж. Ф. Сен-Фуа «Арлекин в серале» (1769). Отдавали ему многие современники и авторство популярной в те годы эпитафии: «Прохожий! Ты идешь, но ляжешь так, как я…»

А что говаривали они о князе?

Упомянутый уже нами Ильинский писал, что был тот «умным и веселым человеком». Князь Николай Репнин, скучая о нем, сетовал в письме князю Борису Куракину: «Князь Гагарин точно в воду канул. Я об нем совсем ничего не слышу». Граф П. В. Завадовский писал о Гагарине в июле 1800 года одному из братьев Воронцовых: «Он мне сделал чувствительное благодеяние. Молви при случае, я тебя прошу, и от себя за то ему спасибо. Я ему благодарен на весь мой век».

В рекомендательном письме, данном Гагарину во время первого его путешествия по Европе, русский посланник в Польше К. Сальдерон так отзывался о нем: «Этот молодой человек, который обещает много; я знаю, что у него есть честь и чувство. Оказывайте ему всевозможное внимание и учтивость: он заслуживает».

П. И. Панин писал А. Б. Куракину о молодом князе: «Он хотя именем не богат, но чувствием истинных добродетелей и прилежанием к познаниям изобилен».

А как проявил он себя на государственной службе?

И здесь имеются у нас довольно обширные свидетельства. Известно, что князь успешно показал себя на дипломатическом поприще: в 1790 году был в составе посольства, подписавшего выгодный для России договор со Швецией. Но еще больших успехов Гагарин достиг в вопросах политики внутренней.

В огромном библиотечном картоне «Указов и распоряжений Павла I» под № 90 подшита записка Гагарина и генерал-прокурора П. X. Обольянинова «О распространении и усовершении шелковичного производства в полуденных губерниях Российской империи». Дотошно обследовав Астраханскую губернию и горную часть Крымского полуострова, авторы записки приводят свои предложения о том, как увеличить выгодное государству дело, какие на это надобны средства и как скоро будет от них отдача.

А за год до этого Гагарин письменно изложил свои соображения о заселении восточных окраин Сибири, опять же скрупулезно подсчитав, какой будет доход казне от возделывания пустующей земли поселенными на ней отставными солдатами, а также семьями крепостных, которые будут зачтены помещикам в рекрутский набор. Сохранили архивы и его выкладки по поводу того, какая имеется разница на железоделательных заводах оттого, что одни заводы отданы коммерческим компаниям и они процветают, а другие — казенные и труд на них только лишь подневольный. Есть и составленный им документ об учреждении страховой конторы. Словом, занимался он коммерцией обстоятельно, с видимым желанием принести посильную помощь отечеству. Впрочем, во всех этих заботах ни на минуту не забывал он и о своем благе…

Имение Богословское-на-Могильцах (чаще называемое в те годы по имени усадебной церкви Иоанна Богослова Богословским) приносило князю немалый доход. Был у него здесь винокуренный завод, который он расширял год от году. Однако успешное занятие винокурением обернулось для него однажды крупной неприятностью. В Петербурге был получен донос, что вино из Богословского разбавляется неведомо чем, а посему дурного качества и пагубно для здоровья. Скандал Гавриил Гагарин старательно тушил, потратив на это, надо думать, немалые средства. Но гагаринские недоброжелатели все-таки сумели довести срамную для него бумагу до канцелярии императрицы, и она назначила весьма суровое для княжеской карьеры наказание: запрет являться ко двору.

Видный сановник, впоследствии министр юстиции Д. П. Трощинский в письме графу А. Р. Воронцову, близкому знакомому Гагарина, тоже пребывавшему несколько лет в должности президента Коммерц-коллегии, писал так: «Если бы тут нашлось какое мошенничество — конечно бы, не удалось князю Гагарину так выпутаться из этого дела… ибо теперь, конечно, никто бы не закрыл виноватого».

В своем письме Трощинский раскрывает подоплеку этой истории: «Граф Алексей Орлов-Чесменский, не любя очень князя Гагарина и желая ему пуще повредить, прислал письмо к Государыне и пробу запечатанного того вина, которое в Москву с дурным духом и пеною подозрительною поставлено было князем Гагариным». Далее автор сообщает, что присланное вино было тщательно исследовано придворными медиками и аптекарями и все они пришли к выводу, что здесь налицо напраслина. Однако же граф продолжал плести интригу, которая и обернулась для князя Гавриила недолгой опалой.

Письмо написано в апреле 1796 года, через полгода с небольшим скоропостижно умирает Екатерина II, на престол восходит Павел и фортуна вновь лучезарно и многообещающе начинает улыбаться князю.

Новый император незамедлительно выплачивает кредиторам гагаринские долги («коих считают до трехсот тысяч» — помечено на одной из бумаг воронцовского архива), да сверх того дает ему 30 тысяч на поездку за границу для поправки здоровья. Но князь в чужие пределы ехать не собирается — сейчас его место при дворе, где щедро раздаются царские милости тем, кто был при Екатерине в опале и забвении. В апреле 1797 года Гагарин получает Александровскую ленту и многие другие знаки благосклонности Павла I.