Болотный колдун
Шрифт:
– Приснится же…
Покрутив головой, Федор отправляется искать чердачную дверь. Внезапно он оглядывается и долго смотрит на сундук. Пожав плечами, молча распахивает дверь – яркий летний день в самом разгаре.
По песчаной дорожке, направляясь к дому, семенит бабушка Федора. Мы быстро приседаем и, выждав, пока она скроется в доме, спрыгиваем на землю – тут совсем невысоко.
Не разговаривая, притихшие, заходим в дом, и бабушка спрашивает:
– Ну, отоспались? Может, погулять сходите?
– Погулять, – мямлит Федор. – Да, да, погулять…
И, выйдя из дома, мы спускаемся к берегу, стараясь не глядеть друг на друга. Но у речки уже полно загорающих. На небе – ни облачка, а вода такая прозрачная, что видны все камушки на дне.
– Приснится же, – повторяю я.
– Ага. А что, тебе тоже приснилось?
– Духота-то какая на чердаке, – уклоняюсь я, и мы стаскиваем рубашки.
– Купаться? – Федор поворачивается и.… На плечах у него багровеют свежие рубцы!
– Федор!
Замерев, он медленно поворачивает голову и ловит мой взгляд…
Прошел год. Сидим мы с Федором за нашей последней партой и строим планы на летние каникулы.
– Остаться в городе, – рассуждаю я, – или поехать в лагерь…
Из открытой форточки вдруг потянуло запахом нагретой травы.
– А может…– нерешительно тянет Федор, и, словно отвечая ему, за окном радостно каркает ворона.
часть вторая
Б О Л О Т Н Ы Й К О Л Д У Н
Письмо, отправленное Тимофеем Брыковым самому себе.
Дорогой Тимофей! Видно, мало тебе пришлось испытать прошлым летом в школе колдунов Мастера Тромма, раз ты, несчастный, снова отправляешься туда. Одна только нездоровая страсть Федора к колдовству толкает тебя на самый идиотский в твоей жизни поступок. Остановись, опомнись! Если прошлым летом вам и удалось унести ноги, то дважды этот трюк не пройдет. Ну, не вышло у вас заполучит эту несчастную «Черную магию», так что, других, что ли, книг на свете нет? Как же, понимаю, куда Федор, туда и ты. Не можешь отпустить друга одного в такую рискованную экспедицию? Да лучше бы ты ему ноги переломал, он бы тебе потом еще и спасибо сказал…
Ну, все, пора заканчивать, я слышу его шаги за дверью. Несет же его нелегкая!.. Прощай, вряд ли скоро увидимся…
P. S. (Для самых бестолковых.) Письмо отправляю самому себе не потому, что у меня от страха заранее с головой плохо стало, а чтобы родители мои хотя бы до вечера, пока меня не спохватятся, его не вскрывали.
Тимофей Брыков, 10 июля 199… г.
глава первая
ПОД ВАЛ МАСТЕРА ТРОММА
1
Если вы до сих пор мечтаете оказаться за одним столом с колдуном, выбросьте скорее это из головы. Ничего особенного вам не перепадет. Я, конечно, сужу только по Тромму, другие меня за свой стол пока что не приглашали. А здесь – все та же липкая овсянка после полуночи, уютно расположившаяся на самом дне потрескавшейся глиняной чашки.
С прошлого года никаких серьезных изменений в школьном меню не произошло. Я вам больше скажу: мне кажется, этот мерзкий, цвета подожженной соломы, клейстер тогда и сварили, и с тех пор лишь подогревают частями.
Ах, да! Вы, может, успели меня подзабыть. Все-таки целый год прошел. Тогда я представлюсь, до утра в подвале все равно делать нечего. К тому же, еще вопрос, запланировано ли у колдунов для гостей утро.
Итак, на ступенях, под массивной, окованной дверью, достойной охранять куда большие ценности, скорчился я, Тимофей Брыков, неполных пятнадцати лет. Возраст вполне, по-моему, достаточный, чтобы не наступать дважды на одни грабли. Но я здесь, взаперти… Факт такой же голый, как пол, терзающий камнями мою спину. Только последний балбес мог поддаться на уговоры Федора и вернуться сюда! Прямиком в подвал мастера Тромма…
Кстати, рекомендую, – Федор, мой лучший друг, ниндзя и большой охотник до колдовских книг, магии, алхимии и прочего антинаучного ассорти. Вот он, спит в углу, как второгодник на химии. А тут разве уснешь…
Первые полгода после нашего возвращения домой Федор молчал, честно пытался учить химию и избегал малейших упоминаний о колдунах и колдовских книгах.
Но с января, скромно отметив свое четырнадцатилетие, он неожиданно забросил учебу и приступил к интенсивной подготовки нашей второй экспедиции.
– После меня там ловить нечего, – заявлял он, вольготно развалясь на своей половине парты – Как я спрятал, никому не сыскать. Я на прятках собаку съел.
– Как бы тебя самого там не съели…
Тут я должен заметить, что наша последняя парта, среди великого множества прочих своих достоинств, имеет еще одно, труднообъяснимое поначалу свойство. Она создает у постоянных своих обитателей обманчивое чувство личной безопасности.
Бесчисленное множество раз я убеждался в ненадежности нашего укрытия, а в последнее время даже стал подозревать, что место это чем-то особенно притягательно для учителей. Но беда в том, что приятные иллюзии куда сильнее скучных фактов…
Так вот, в третью среду января, того самого двадцать четвертого числа, когда, понуро воротясь от доски на место, я осторожно приоткрыл свой дневник, все еще не решаясь оказаться лицом к лицу с неизбежной двойкой, Федор произнес:
– Думаю, мы слишком тут засиделись…
В устах моего друга и ничего не значащая на первый взгляд фраза зачастую оказывается лишь вершиной зловещего, вполне уже им обдуманного плана.
Заподозрив неладное – слишком свежи еще были воспоминания о первой экспедиции – я насторожился:
– Ты к чему это?
– Люди с трудом меняют свои привычки.– Для начала Федор отвлек меня пустыми витиеватыми рассуждениями, на которые он и в мене зрелом возрасте был порядочным мастаком. – Надо пересесть вперед, скажем, на третью парту, – там у нас традиционно обитают отличники. – Учителя не смогут быстро переключиться, они ведь вызывают не нас, Тим, а троечников с «камчатки».
– Шутишь?! Да через неделю все будет по-старому. А что потом?
В ответ Федор лишь пожал плечами. По его мнению, я чересчур близко к сердцу принимаю школьные неудачи. Сам же Федор относиться к учебному процессу достаточно философски. Он давно уже осознал тщетность своих усилий одинаково ровно успевать по всем предметам и с тех пор прекратил мучительные и вполне бесполезные попытки выбраться из паутины троек. Исключением тут являлась, пожалуй, химия, к которой Федор всегда питал необъяснимое, почти мистическое уважение. Однако успехи его в составлении различных легковоспламеняющихся смесей и неотклеивающихся клеев с лихвой перекрывала геометрия. Ее он хронически не понимал и, как многое из того, что мы не понимаем, боялся и тихо ненавидел.