Большая земля
Шрифт:
У соседней справной избы ему поклонилась курносая баба, заплывшая багровыми складками жира.
— Где тут у вас Наталья Панова, жена австрияка? — спросил казак.
Семихватиха подобострастно усмехнулась и подняла толстую руку:
— А вот она, батюшка, в бабах-то!
Казак пересек улицу, придерживая шашку. Бледные женщины молча расступились перед ним, и он взял за руку окаменевшую Наталью.
В эту минуту из переулка, истошно крича, выбежала дурная девка Татьянка. Она переваливалась на ходу, словно утка, — одна половина ее тела, рука и нога были детски маленькие и хрупкие.
— Дядя Леска на потолке у монашек сидит. Дядя Леска зачем сидит? — картаво голосила она и размахивала малиновой детской ручкой.
— Молчи, христа ради! — испуганно дернула ее за рукав женщина в желтом полушалке.
Кривушинские еще ранним утром узнали, что дружинник Александр Бахарев прячется на чьем-то чердаке.
Дурочка утвердилась на второй своей, толстой и могучей, ноге и показала пальцем на избу монашек:
— Там, ей-богу! Дядя Леска!
Казак оставил Наталью с молодым и повернул обратно, к женщинам.
— Про кого это ты, голова? — закричал он издали Татьянке.
Но тут откуда-то вывернулся Иван Корявый, плечистый рябой мужик. Будто невзначай он наступил своим тяжелым сапогом на убогую ногу Татьянки. Та взвыла и плюхнулась на землю.
— Блаженненькая она у нас, — льстиво поклонился казаку Корявый. — Прощенья просим, всяко болтает.
Дверь избы Кузьмы Бахарева медленно отворилась, и во двор, поддерживаемая Авдотьей, вышла Мариша. Она оделась в чистое, праздничное платье, но ее потемневшее лицо было сурово и печально. На руках она держала грудного, за ней вереницей плелись принаряженные девчонки.
— Счастливых хлопот тебе, — сказала ей вслед Авдотья.
Мариша взмахнула вялой ладошкой, словно сняла паутину с лица, и мерно зашагала по улице.
— Пошла у лавочника, у Степана Тимофеича, живота просить, — певуче сказала Авдотья. — Это он Кузьму-то предал. Своей рукой на бумажку всех дружинников списал и начальнику подал. Бабы карабановские сказывали.
— О-о-о, родимец! — взвизгнула Хвощиха.
Авдотья повела синими глазами куда-то поверх бабьих голов и вытерла кончиком платка сухие губы.
— Она ведь и была уж у лавочника в дому, наземь пала… Не только ноги его, весь пол слезами улила. А он стоит, сопит, милые, боле ничего. Значит, правда, жизнь и смерть Кузина теперь в его руках. Ну, потом взялась она себя корить: зачем детей не повела? Может, от детей сердце у него дрогнет.
Глава седьмая
В жаркий полдень над селом загудел набат. В улицах сразу все спуталось, захлопали калитки, где-то громко завыла баба, по дороге, чертя пыль белыми крыльями, пронеслись гуси. Люди, словно слепые, крича и натыкаясь друг на друга, повалили к церкви.
Бежали с Кривуши, с Карабановки, с Большой улицы и с переулков. На площади медленно прохаживались три дородных казака, у школьного крыльца носатый офицер в пенсне горячил гнедого жеребца.
Люди вытягивали шеи, наседая друг на друга. Сзади кто-то крикнул:
— Вон они!
Из переулка выехали всадники. Среди них медленно шагали арестованные. Всадники направили лошадей прямо на толпу. Народ шарахнулся.
— Дедушка Маркел!
— Глядите-ка, Наталья!
— О, батюшки, брюхатую взяли!
— Хвощ!
— К чему Хвоща-то?
Федосья отчаянно задвигала локтями и вытолкнулась вперед. Она увидела своего мужа сзади Натальи, ноги у него путались, словно он шел по льду. От крика жены вздрогнул, сказал прерывисто:
— Пиньжак стеганый… принеси.
Федосья всплеснула руками. Перед ней пугливо расступились.
В тихой, опустевшей Кривуше она догнала Маришу с ребятами.
— Малый искричался весь, — тускло сказала Мариша, пошлепывая ладонью сонного малыша. — Покормить надо.
— Милая, а моего-то видала? Гос-поди-и!.. — закричала Хвощиха на всю улицу.
Мариша обернула к ней пыльное, обострившееся лицо и махнула рукой.
— Проститься не допустили с Кузьмой Иванычем, — ровно сказала она. — Степан Тимофеич закричал: «Кузьма нас в буржуи писал, а мы его в святые запишем!» В обиде он на Кузьму Иваныча: ведь целый амбар хлеба порушили у него. Говорила я тогда… Теперь, слышь, убивать хотят…
— Неужто? — Хвощиха остановилась, глаза у нее выкатились, ноги неудержимо затряслись.
Но Мариша зашагала по улице, и Федосья, свернув на зады, побежала к своей избе. Она распахнула настежь калитку и обе двери. В избе пахло кисло, пьяно. Федосья кинулась искать пиджак и вдруг увидела, что квашню с тестом расперло и оно ползет на скамью и на пол.
Федосья растерянно ввязла руками в тесто, стала было собирать его и втискивать в квашню, как вдруг вспомнила слова кривушинской бабы про Ток, про казаков — и ноги у нее подкосились: вот где схватили ее Якова! Грузно осев на пол, она закричала:
— Моего-то как бы не убили!
Когда с новым пиджаком на плече, задыхаясь, она прибежала на площадь и стала протискиваться вперед, ее как будто и не заметили. Толпа стояла, заглядывая в окна школы, и глухо гудела. Три казака теснили первые ряды и тревожно цыкали.
У школьного крыльца на горячившемся жеребце красовался носатый начальник. Перед ним, опустив седую голову, стоял дед Маркел, отец молодого дружинника.
— Благодари начальство. Поклонись в землю. Ну? — толкал его в спину усатый казак.
Дед упрямо покачал головой. Казак сдвинул тугую фуражку и ткнул деда сапогом в поротую спину. Маркел глухо вскрикнул и плашмя упал жеребцу под ноги.
— Убрать! — коротко приказал начальник.
Деда приволокли к первым рядам и бросили в народ, как в яму.
— Тихонько! — жалобным, сломанным голосом попросил старик, когда его подхватили под руки. — За сына!.. За Санюшку!.. Лавочник нас указал.
На крыльцо выталкивали из школы поротых, одного за другим. Вышел и Хвощ. Раскорячившись, он сам добрался до гнедого жеребца и повалился ничком. Жеребец захрапел и осел на задние ноги. Усатый казак поднял Хвоща и ткнул кулаком в бок.