Большая земля
Шрифт:
— Ступай, неча землю лизать! — сказал он, усмехаясь.
Федосья поймала мужа за рукав и накинула на него пиджак; она так и не решилась спросить, зачем Хвощ велел принести одежду.
— За что это тебя? — со слезами спросила она.
— На Току им попался! — морщась, проговорил Хвощ. — Там дружинники прятались, ну и меня вроде причислили… в дружинники.
— Да ты бы сказал…
— На вот! А то я не говорил! Не слушают, знай волокут. Ну и влепили. Треххвосткой, шутка ли?
Федосья прокашлялась и вдруг сказала:
— А у нас пироги-то ушли.
— Дура! — махнул рукой Хвощ и осторожно пощупал спину.
Один из караульных, молодой казак, мерно расхаживал у школьных ворот. В школе оставалась одна Наталья.
Казаку что-то крикнули в окно, он обернулся к толпе и хмуро сказал:
— Ступайте кто-нибудь… вывести надо! Куда-а? Трех хватит!
Бабы кинулись в коридор и вышли оттуда медленно, спотыкаясь. С ними была Наталья. Она сникла всем своим располневшим телом, голова ее упала на грудь, лица не было видно под острым углом платка.
Казак отвернулся, нервно крутя шашку. Одна из баб несмело отогнула край Натальиной кофты, вскрикнула и зажмурилась:
— Спина-то… черная-котляная!
Толпа разламывалась перед Натальей и снова смыкалась. Кто-то негромко, обиженно заплакал. Толпа возбужденно зашумела. В эту минуту вывели и поставили на площади Кузьму Бахарева.
Он поднял отяжелевшие веки, медленно переступил босыми ногами и опять уставился в землю. На нем была белая рубаха без пояса, один рукав торопливо засучен, другой, изжеванный, висел свободно до кончиков темных пальцев.
Начальник принял от казака бумагу и начал читать вслух. Но народ шумел, ребятишки ревели. Начальник опустил бумагу и строго оглядел площадь. У ограды в полной готовности молчаливо ждали пулеметы. Начальник опять, не повышая голоса, принялся читать бумагу. Но только передние ряды услышали, что Кузьму расстреляют.
Длинный тощий мужик обернулся к толпе и крикнул в волнующуюся гущу голов:
— Убивать хотят! Писано!
— О-о-о! — ответила ему сзади баба и тоскливо схлестнула руки в розовых широких рукавах.
— Понаехали… баб брюхатых пороть! — медленно, тугим басом сказал Иван Корявый, с тяжкой злобой уставившись на начальника.
Тот нервно натянул поводья и махнул ладонью. Из церкви вышел священник в полном облачении. Он высоко поднял тяжелый крест, солнце сияло в каждом цветке ризы и в чаше с причастием.
На площади установилось плотное молчание, и тут все услышали крик Мариши. Она металась где-то в середине толпы, как большая подбитая птица.
— Пу… пустите! Живого человека убивают! Кузьма Иваныч, поклонись ты им… О, головушка моя разгорькая!
Кузьма исподлобья посмотрел в Маришину сторону и облизнул сухие губы.
— Уймись, баба! — сердито сказал мужик, державший Маришу. — Криком ничего не сделаешь.
Глава восьмая
Кузьме скрутили руки за спиной и посадили в телегу с конвойными казаками. Толпа робко расступилась перед лошадью. Кузьма сидел, не поднимая глаз, иссиня-бледный.
Усатый казак, прислуживавший начальнику, взмахнул нагайкой и звонко запел:
Приехал уря-адничек, Приехал он в гости…Конные казаки зычно подхватили:
Приехал молоденький, Приехал да в гости…Сзади телеги крупно и четко зашагали солдаты. По бокам заметались ребятишки и густо пошел народ.
Конники завернули на Кривушу. Тогда навстречу всей колонне поднялся с завалинки Николай Логунов. Он тяжело навалился на костыль, его худое лицо выражало такое откровенное удивление, что крайний казак не выдержал и загоготал:
— Гляди, служивый, с конем в пасть к тебе въеду!
— Дядя Кузьма-а! — вдруг по-мальчишески звонко закричал Николай. — Дядя Кузьма!
Никто не откликнулся ему, да и едва ли за песней услышали его голос. Тогда он прикусил губу, изо всех сил вытянул шею и увидел мать. Черная, прямая, торжественная, она шагала рядом с телегой. Николай понял, что Кузьму действительно убьют, — до сих пор он этому как-то не верил. Высоко подняв плечи и весь дрожа, заковылял он вслед за толпой.
Колонна шла мимо последних кривушинских изб. Кузьма поднял голову и тотчас же увидел плоскую, заросшую травой крышу своей избы. С крыши навстречу телеге кланялся подсолнух.
Конвоиры настороженно звякнули винтовками. Кузьма встал на ноги, ветер раздувал его белую рубаху. Теперь низкорослый мужик всем показался высоким и широкоплечим. Он низко поклонился толпе, веревка от связанных рук болтнулась на спине и поползла к ногам. Повернувшись в другую сторону, он опять поклонился. Так Кузьма на все стороны отдал медлительные и спокойные поклоны. По толпе словно ветром дунуло: все истово склонили головы.
За селом у кизячных ям телегу остановили, солдаты тотчас же стали огибать ее, разинув рты в оглушительной песне. Отряд спешил, никто даже не оглянулся на телегу, только начальник придержал лошадь и что-то крикнул проходящим солдатам.
К телеге подошла Мариша. Она по очереди подняла ребят. Кузьма поцеловал девочек, надолго приник лицом к мяконькому тельцу сонного малыша.
Он только приехал, Опять уезжает!—проходя, пели солдаты.
Кузьма отдал ребенка жене. На одно мгновение ему показалось, что вокруг установилась глубочайшая тишина. По степи бежали седые волны ковыля, за горой синела далекая полоска дождя…
— Ребятишек расти, — сказал Кузьма жене.
И тут же она услышала:
— Отойди-и! — и едва успела отступить перед мускулистой грудью лошади. — Отойди, стрелять буду! — кричал казак, крупом лошади грубо обминая первые ряды толпы.
Конвоиры спрыгнули с телеги, торопливо сволокли Кузьму и поставили его на краю кизячной ямы, спиной к крутому спуску. Яма была темная, круглая, как котел, на дне росла чахлая трава, и среди нее цвел единственный кустик белой ромашки.
От уходящей колонны отделились трое солдат. Они встали против Кузьмы. Крайний, худенький парень в гимназической фуражке, вытянув винтовку, тщательно и долго нащупывал мушкой белеющую рубаху Кузьмы. Из-под фуражки торчали огромные уши парня, они прозрачно розовели, а курносое лицо было напряженным.