Чтение онлайн

Выстрелили сразу все трое. Кузьма качнулся, ветер вздул рубаху, и всем показалось, что он должен шагнуть вперед. Но он опрокинулся назад и вниз, и за ним обвалился и прошуршал тяжелый ком глины.

Когда последняя артиллерийская упряжка как бы растворилась в пыли, из толпы выступила Авдотья.

— Из ямы выньте Кузьму Иваныча, — сурово сказала она ближним мужикам. — А то застынет он.

Потная, кричащая толпа обступила яму, с краев ее сухо покатилась земля. Мужики, кряхтя, вытащили окровавленный труп и положили его на полынь.

Мариша замертво повалилась у неподвижных ног мужа. Авдотья скрестила Кузьме руки на груди, оправила рубаху и выпрямилась.

— Вы послушайте, народ да люди добрые, — певуче и властно сказала она, поднимая на толпу синие затуманенные глаза.

Первые ряды послушно притихли, бабы схлестнули руки под грудью. Левон Панкратов, стоявший на краю ямы, обмял бороду дрожащей ладонью и налег на подожок. Не очень-то он верил в бабьи причиты, но, как многолетний бывший староста, считал, что убивать живого человека, да еще от стольких детишек, — непорядок: уж лучше бы выпороли, сняли бы мясо с костей, небось опять бы наросло…

Авдотья напряженно шагнула к народу и вскинула руки, как бы подзывая к себе. Бабы окружили ее вплотную.

— Авдотьюшка-а! — протяжно, в тон причитанью, заговорили бабы. — Чего это на свете подеялось!..

— Ноженьки подсекаются!

— Горе наше, горешенько…

Мужики мяли картузы в руках. Левон молча смотрел на Авдотью из-под густых бровей.

медлительно и глуховато произнесла Авдотья,—

Голос ее вдруг очистился и требовательно зазвенел:

Толпа глухо и опасливо заворчала, в задних рядах начали суетливо переглядываться.

— Авдотья! Ты брось это, — не выдержав, наставительно сказал бывший староста. — Живот смерти завсегда боится.

Авдотья опустила светлые ресницы, худое лицо ее пылало. Она вытерла губы кончиком платка, смолкла и в раздумье опустила голову. Все услышали тонкий скрип телеги, люди медленно расступились, и над толпой поплыла темная лошадиная голова.

Легкое тело Кузьмы бережно положили на укрытое сеном дно телеги. Разбитую голову казненного кто-то прикрыл вышитым платочком.

Авдотья отдала земной поклон мертвому, перекрестилась и отчетливо сказала:

— От всего страдного крестьянства.

Телега тронулась, бабы завопили устало, разноголосо.

— Птице малой бесповинну головушку снесут, — сказала Авдотья высоким и строгим голосом, — дак и то вся стая кричит, подымается. Червяк какой земляной, мураш ли — и тот защиту имеет.

Она оправила волосы, провела ладонью по сумрачному лицу:

Уж простите меня, люди добрые, что я думаю глупым своим разумом. — Авдотья поклонилась толпе и смолкла.

— Глупа была лягушка в болоте, да и та умная стала, — загадочно сказал Иван Корявый.

Авдотья взглянула на его лицо, раскаленное жарой и гневом, и слабо усмехнулась. Молчаливая толпа, задыхаясь от пыли и солнца, вошла в Кривушу.

Когда Авдотья тихо отворила дверь своей избы, Николай сидел на полу, осторожно вытянув больную ногу. Вокруг него были разложены части винтовки, в руках он держал затвор и тщательно обтирал его портянкой.

Авдотья коротко вскрикнула, бросилась в передний угол, сорвала со стола скатерку и дрожащими руками занавесила единственное окно на улицу. Потом повалилась на скамью и сказала, устало улыбаясь:

— Отмолчался сынок, видно, отсиделся… Как ты ружье-то достал? Аль слазил?

— Нет, — спокойно ответил Николай. — Мне Дилиган подал. Он у нас на чердаке сидит.

Авдотья выпрямилась, залилась румянцем и через силу прошептала:

— Отчаянный ты…

Они помолчали. Николай собрал винтовку, поднялся и хмуро щелкнул затвором раз и другой.

— Казачишки все до одного убрались, — робко сказала Авдотья. — Степана Тимофеича, слышь, вода вовсе подмывает. Обедню наизусть отмолил, увалился в телегу и вослед белякам поехал. Теперь вроде мы без власти остались. Кузьму Иваныча убили, а казачишки никого из своих не поставили…

Николай прислонил винтовку к стене и в раздумье потрогал грязными пальцами подушечку костыля.

— Живые люди без власти не будут, неправда, — глухо сказал он. — Вот сойдутся дружинники… — Он переступил с больной ноги на здоровую, худое лицо его вдруг вспыхнуло, глаза недобро сверкнули. — Не вода лавочника подмыла, а устрашился он, вот и побежал. Недалеко убежит. Мать, — в голосе у Николая прорвалась звонкая, властная нотка, — ступай кликни Дилигана. Раз уж дядю Кузьму убили, я… должен я в дружине быть.

Авдотья пошла было в сени, но остановилась и пристально взглянула на сына. Тонкие стиснутые губы, четкая линия скул, горячая и глубокая синева глаз, как и тогда, в памятную ночь перед мобилизацией, остро напомнили ей покойного мужа Силантия. Только теперь Николка стал строже и взрослее.

Николай проснулся на рассвете и сразу вспомнил: сегодня они с матерью навсегда покинут свою избенку. Отъезд был решен, пятиться назад уже нельзя — этого не допустил бы Степан Ремнев. Бывший пастух, затем солдат и красноармеец, после ранения возвратившийся в родное село, Степан сбил несколько бедняцких дворов в общую семью и назвал ее коммуной. Председателем коммуны «Луч правды» избрали Николая.

На первом же собрании коммунаров Николай принял от Степана бумагу, в которой было сказано, что уездный исполком закрепил за коммуной право владения землей и хуторской усадьбой бывшего хлеботорговца Аржанова.

С этой минуты началась для Николая новая полоса жизни. И, лежа сейчас в постели, глядя на мать, укладывающую в старенький сундук разный домашний скарб, он тревожно думал о том, как же сложится на аржановском хуторе их новая жизнь. Ремнев сумел сговорить в коммуну даже старого утевского валяльщика Климентия и глухого кузнеца Ивана Потапова: мастера были куда как нужны в деле. Хотелось Ремневу заполучить еще усердного работягу, бывшего бедняка, а ныне хозяина Ивана Корявого с женой и четырьмя дочерьми-подростками — это была бы целая артель сильных и безотказных землеробов. Но никакие уговоры не могли поколебать Ивана: всего третий год пошел, как получил он от Советской власти полный земельный надел, и ему еще в охотку было впервые в жизни держаться хозяйской рукой за плуг, сеять и обмолачивать собственную свою пшеничку.