Чтение онлайн

В результате своей, с позволения сказать, нормотворческой деятельности Исполком Петросовета сформировал разрешительную модель государственного и общественного устройства, а также соответствующую ей модель печати, определявшуюся разрешительным же порядком регистрации (в отличие от уведомительного у Временного правительства), лояльным отношением изданий к новой власти (происходившим из формулировки «непротиводействия революционному движению») и запретом на выпуск всех оппозиционных изданий. В этих условиях политические движения и партии (и их печатные издания), которым вздумалось бы пропагандировать такую форму государственного устройства, как монархия, автоматически подпадали бы под запрет, а такое положение ни в коей мере не может быть охарактеризовано как демократическое.

Но и само формирование этой модели Исполкома Петросовета происходило отнюдь не исключительно в произвольном порядке: эта модель возникла в том числе от кардинальной разницы в трактовке понятий «свобода слова» и «демократия» в различных слоях населения. Так, известно, что партии левой части политического спектра требовали исключительных преференций лишь для малоимущих слоёв: зажиточные слои населения, тем более крупные буржуа, должны были пользоваться тем меньшими правами во всём, чем большими богатствами они обладали. П. Н. Милюков в своих воспоминаниях о событиях 1917 г. сообщает о таком категорическом требовании рабочих завода «Старый Парвиайнен», зафиксированном в резолюции от 13 апреля, как «реквизиция типографий всех буржуазных газет и передача их в пользование рабочих газет». А у современных исследователей (у О. Д. Минаевой) встречается указание на то, как «Слуцкий Совет в одной и той же резолюции требовал восстановления свободы печати и закрытия печати контрреволюционной», а рабочие Балтийского завода — чтобы «социалистические газеты без различия партий выходили беспрепятственно» и одновременно — чтобы «Совет принял решительные меры к закрытию всех контрреволюционных газет ненавистной и грязной буржуазии» [62] .

Таким образом, сама демократия противопоставлялась не диктатуре, не монархии, а «буржуазии», а демократические свободы воспринимались как вседозволенность, каковое ошибочное понимание не могло не привести (и в итоге привело) к ущербной и однобокой реализации на практике как субъективного понимания свободы слова и печати, так и демократии в целом.

Между тем на развитие внутриполитической ситуации в России непосредственное влияние оказывал самый, пожалуй, мощный и чувствительный из всех действовавших в то время факторов — катастрофически ухудшавшееся экономическое положение. Завоевание политических свобод в условиях продолжавшейся Первой мировой войны не могло сдержать хоть в какой-то степени инфляционные процессы: ухудшавшееся до февраля 1917 г. экономическое положение продолжало ухудшаться и после окончания активной фазы революции. Конечно, инфляция оказывала заметное негативное влияние и на положение печати. Непосредственно оно проявилось, в частности, в постановлении Временного правительства № 106 от 13 июня, которым, по устному предложению министра юстиции П. Н. Переверзева, ежедневным газетам предписывалось «впредь до устранения недостатка в газетной бумаге… выпускать в свет: утренним — не свыше двухсот пятидесяти двух столбцов и вечерним — не свыше ста пятидесяти шести столбцов в неделю» (курсив — по оригиналу). Но положение печати формировалось не только в зависимости от цен на бумагу и полиграфические услуги, но и от объёма размещаемой рекламы и покупательной способности читателей — потребителей газет. В этих условиях как технические и ценовые параметры самих периодических изданий, так и содержательные характеристики и цены на товары и услуги, рекламировавшиеся в печати, стали прекрасным источником изучения протекавших экономических процессов.

Тема отрицательной динамики экономической ситуации, наряду с протеканием войны, вопросами о власти, собственности и прочими важными проблемами, была, разумеется, в числе ключевых на страницах периодической печати не только в течение 1917 г., но и гораздо ранее. В современных исследованиях того периода отмечается, что ещё «в 1915 году, судя по публикациям, проблема обозначилась более резко. Хлеб к концу 1915 года вздорожал на 40 %, масло — на 45 %, мясо — на 25 %, сахар — на 33 %. В обзоре столичной печати департаментом полиции отмечалось, что продовольственному вопросу печать уделяет большое внимание, освещая его в негативном свете» [63] . Всего через полгода ситуация в экономике ещё более ухудшилась: «К июлю-августу 1916 года рост оптовых цен, против довоенного уровня, достигал: для хлеба — 915 %, сахара — 48 %, мяса — 13,8 %, масла — 145 %, соли — 256 % и т. д. Розничные цены местами повысились ещё больше» [64] .

По окончании активной фазы Февральской революции и в течение всего 1917 г. газеты различной политической ориентации по-разному преподносили и комментировали эту тему, соглашаясь лишь в том, что главной причиной ухудшавшегося экономического положения была продолжавшаяся и отбиравшая всё лучшее у промышленного производства и сельского хозяйства, включая людские ресурсы, война. Например, в опубликованной 10 августа 1917 г. в плехановском «Единстве» статье экономические проблемы анализируются следующим образом: «Совершенно ясно теперь, что за пять месяцев революции хозяйственное положение страны в значительной степени ухудшилось, и в ближайшем будущем не предвидится улучшения. Безудержный поток бумажных денег при громадном недопоступлении налогов, малый успех „займа свободы“ и всё повышающиеся требования, предъявляемые к казне, обесценение рубля, ужасающий рост дороговизны, полный разрыв обмена между городом и деревней, катастрофа железнодорожного транспорта, вызванная полным недостатком паровозов и вагонов, ожидающих месяцами ремонта, крайнее и всё продолжающееся падение производительности фабрично-заводского труда, всё возрастающий недостаток угля, нефти и дров, закрытие ряда металлообрабатывающих и текстильных предприятий, не только мелких и средних, но уже и крупных, рост безработицы и продовольственные затруднения, уже прямо грозящие голодом». И плехановское «Единство», надо заметить, в этом описании весьма точно отражало действительное положение вещей.

Своё видение экономических проблем предлагала либеральная пресса: в столичных либеральных журналах частые сообщения о «хозяйственной разрухе», «аграрной и промышленной анархии» особенно часто стали появляться летом 1917 г., когда стал окончательно ясен урон от плохо проведённой посевной и невозможности реализации мер правительства. По мнению В. Гефтинга, сотрудника либерально-консервативного журнала «Русская свобода», «корни… отчаянного экономического положения [России]… сводятся к факторам психическим, к истощению моральному на фоне крушения и развала аппарата государственного принуждения» [65] .

Наглядным подтверждением негативных процессов в экономике рассматриваемого периода был и систематически публиковавшийся в прессе курс рубля по отношению к ведущим иностранным валютам. Так, в номере от 11 августа газета «День» опубликовала следующие официальные данные: «Расчётный отдел при особенной канцелярии по кредитной части установил 10 августа следующий курс рубля. Фунты стерлингов — 210 руб., франки — 77 руб., доллары — 441 руб., кроны шведские — 148, норвежские — 136 и датские — 135, лиры — 61, гульдены — 187, иены — 228, швейцарские франки — 102, румынские леи — 37,5 руб.».

С какой бешеной скоростью изменялся курс рубля (разумеется, не в лучшую для него сторону), становится ясным при сравнении газетных публикаций, отстоящих друг от друга всего на 11 дней. Та же газета «День» от 22 августа опубликовала следующие данные под красноречивым заголовком «Падение курса рубля»: «Расчётный отдел при особенной канцелярии по кредитной части по иностранной валюте на 21 августа установил новую расценку курса рубля: фунты стерлингов — 250, франки — 92, доллары — 524, кроны (шведские) — 178, (норвежские) — 163, (датские) — 162, лиры (итальянские) — 72, франки (швейцарские) — 117, гульдены — 222, иены — 271 и леи (румынские) — 371/2. По частным телеграфным сведениям на лондонской бирже фунты стерлингов повысились до 267».

Таким образом, за 11 дней курс английских фунтов по отношению к рублю повысился, с учётом сведений из официальных источников, на 40 пунктов, а по сведениям из частных источников — на 57 пунктов; курс доллара — на 83 пункта; шведских крон — на 30 пунктов и т. д.

Одной из составляющих негативной динамики экономической ситуации было падение производительности труда, о чём сообщалось в экономическом обзоре, опубликованном в «Единстве» уже после Октябрьского переворота, 21 декабря 1917 г.: «На каменноугольных копях Донецкого бассейна в 1917 г. работало 284 432 рабочих (в среднем за один месяц за период январь-август 1917 г.). Это число значительно выше соответствующего числа за вторую половину 1916 г. (256 000). Однако добыча угля за прошедший период 1916 г. уменьшилась против второй половины 1916 г. на 9,2 %. Главнейшей тому причиной было чрезвычайное падение производительности труда».

«Русское слово» также систематически уделяло внимание изменениям в экономике: например, в заметке от 16 июня газета опубликовала постановление Временного правительства о повышении подоходного налога. И кадетская «Речь» в течение 1917 г. уделяла внимание вопросам экономики, в том числе проблемам дисциплины на производстве и поставок сырья: ещё в номере от 5 апреля газета при обсуждении вопроса о 8-часовом рабочем дне среди прочего сообщала: «Оставляя в стороне вопрос чрезвычайной и неотложной важности — вопрос снабжения заводов сырьём и топливом… отметим, что сейчас всюду, где это зависит только от рабочих, заводы идут полным ходом, и относительное количество выпускаемых изделий не уменьшилось. / Будет ли так и дальше, и каково качество изделий — вот вопрос, положительный ответ на который, к сожалению, нет возможности дать. Нет почти завода в Петрограде, где бы в дни революции не была уволена часть технической администрации, т. е. инженеров, мастеров, наблюдателей и т. д. Количество уволенных достигает в отдельных случаях 80 %».

Динамика ценовых показателей самих газет при продажах в розницу также стала источником оценок негативных изменений в экономике. Так, меньшевистский «День» с марта по сентябрь 1917 г. прошёл ценовой путь от 8 до 15 копеек за экземпляр в рознице; плехановское «Единство» — от 5 копеек в марте до 12 в сентябре; кадетская «Речь» — от 8 копеек в марте до 20 копеек в сентябре.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос с тиражами печатных изданий — особенно в связи с тезисом о «баснословных» показателях большевистских газет в 1917 г., будто бы финансировавшихся из «тёмного» зарубежного источника (подробнее об этом далее). Интересно, что несмотря на то, что в самих газетах того времени тираж указывать было не принято, в современных исследованиях, в том числе в учебной литературе, используются на сей счёт конкретные данные. Изучение этого вопроса методом «от обратного», то есть от современных сообщений к первоисточникам, дало следующие результаты. В работе профессора И. В. Кузнецова сообщаются следующие данные о тиражах различных партийных и беспартийных изданий, выходивших в России в 1917 г.: «Из буржуазных изданий наиболее крупный тираж имели „Русское слово“ (свыше 1 млн. экз.), „Биржевые ведомости“ (120 тыс. экз.), „Петербургский листок“ (80 тыс.), „Новое время“ (60 тыс.), „Раннее утро“ (60 тыс.), „Русские ведомости“ (50 тыс.), центральный орган кадетов газета „Речь“ (40 тыс. экз.)» [66] .