Чтение онлайн

Продолжились и погромы в редакциях большевистских изданий. Так, в газете «День» от 11 августа сообщалось: «Вчера около 5 час. утра в типографию „Народ и Труд“, помещающуюся в доме № 42 по Гороховой ул., совместно с комиссаром 3 Спасского подрайона и нарядом милиции прибыл чиновник особых поручений при начальнике милиции З. О. Кельсон и, предъявив ордер военного и морского министра на закрытие печатавшейся в этой типографии большевистской газеты „Солдат и рабочий“, распорядился приостановить печатание очередного номера… После этого в типографии стереотип набора был расплавлен, напечатанные уже номера конфискованы, а для наблюдения за тем, чтобы набор, с которого был сделан стереотип, был разобран, в типографии оставлен небольшой наряд милиции».

Волна репрессий, предпринятых Временным правительством против большевиков и их печатных органов, не ограничивалась одной лишь столицей, захлестнув и провинцию. Так, «Русское слово», располагавшее разветвлённой сетью корреспондентов, сообщало: «Царицын, 28.VII. По телеграфному распоряжению из Петрограда закрыта большевистская газета „Борьба“. Редактор газеты Сергеев заключён под стражу».

Кампания по дискредитации большевиков в печати сопровождалась масштабной акцией по их физической изоляции: видные вожди большевиков — такие, как Троцкий и Луначарский, и десятки партийных активистов немедленно после июльских событий оказались в печально известной петроградской тюрьме «Кресты»: как следует из сообщения, опубликованного в «Новой жизни» 2 (15) августа, Лев Троцкий содержался в тюрьме «без предъявления какого бы то ни было обвинения» с начала июля среди других 72 человек, в числе которых также были: Дыбенко — председатель Центрального Комитета Балтийского Флота, матрос Кануников, Овсеенко (Антонов), Романов, Кутнер и др. Даже адмирал Д. Н. Вердеревский, будущий морской министр во Временном правительстве (фамилия которого в газете ошибочно напечатана как Вередерский), находился в заключении вместе с большевиками за то, что будучи в период июльских событий начальником штаба Балтийского флота, отказался выполнить приказ помощника морского министра Б. П. Дудорова направить в Петроград четыре эсминца для поддержки Временного правительства.

Поскольку никаких обвинений заключённым в «Крестах» предъявлено не было, становится очевидным, что настоящей причиной ареста большевиков стало не обвинение в шпионаже, а события 3–5 июля, в ходе которых была предпринята попытка государственного переворота (немаловажные подробности этой попытки будут приведены далее). По замыслу организаторов антибольшевистской кампании, эта попытка как раз и состоялась во исполнение большевиками шпионского задания германского генштаба, и потому оба дела — о событиях 3–5 июля и о шпионаже — были в дальнейшем объединены юридическими инстанциями в одно. Что подтверждается следующей публикацией в «Новой жизни» от 30 июля (12 августа): «Лица, стоящие близко к следствию, продолжают утверждать, что в настоящее время будто уже окончательно выяснилось, что вооружённое восстание 3–5 июля было организовано немецкими агентами с целью сорвать все подготовки наших военных властей к наступлению на фронте».

В целом же, при внимательном анализе сообщений «Живого слова», с которых началась антибольшевистская кампания, становится очевидным их откровенно провокационный характер. Во-первых, сомнения в достоверности данных вызывает большая хронологическая разница в их появлении у разведотдела российского генерального штаба и публикации для широкой публики: напомним, что Деникин отправил Керенскому протокол допроса прапорщика Ермоленко 16 мая, но лишь в начале июля, то есть спустя почти два месяца, этот документ получил огласку в прессе. Возникает вопрос: что всё это время удерживало правительство от публикации таких красноречивых сведений? Единственно возможный ответ на него — потому что они были недостоверны; в них всё, с самой первой строки, вызывает сомнения, в том числе «факт» сотрудничества офицеров германского генштаба (!) с нижним офицерским чином российской армии — прапорщиком (!), который в силу своей полной политической безвестности и невысокого звания не мог оказать сколько-нибудь заметного воздействия на эффективность пропаганды ни против, ни в пользу войны. Ещё менее правдоподобными выглядят детали, которые офицеры германского генерального штаба сообщили прапорщику российской армии, — о секретных агентах в Стокгольме, названиях банковских структур в Европе и т. п. Для чего германским офицерам понадобилось сообщать эти сведения русскому прапорщику, как не для того, чтобы он их потом разгласил, и, следовательно, не были ли эти «подробности» сфабрикованы?

В ряду опровергаемых «доказательств» причастности большевиков к шпионажу в пользу Германии находится и факт совпадения июльского восстания с кануном русского военного наступления в Галиции. Действительно, большевики поддержали вооружённую попытку переворота 3–4 июля, наступление же в Галиции было запланировано на 9 июля. «Немцы хотели парализовать русские войска на фронте и разрушить административный аппарат страны, чтобы Россия оказалась в их полной власти, а после этого разгромить западных союзников, — напишет в своих воспоминаниях А. Ф. Керенский. — Согласно донесениям нашей разведки, германские дивизии спешно переводились на Восточный фронт. Картина складывалась ясная: готовилось двойное контрнаступление. Оно началось 3 июля с удара в спину, который нанёс Ленин, а теперь следовало ожидать фронтальной атаки войск Людендорфа» [77] .

Однако на самом деле сведения о готовящемся наступлении в то время ни для кого не составляли секрета. Всем также было хорошо известно, что большевики изначально выступали не против этого конкретного наступления, а против ведения мировой империалистической войны в принципе: Ленин заявлял об этом и до начала войны, а затем провозгласил этот тезис с балкона дома Кшесинской сразу по прибытии в Петроград в апреле 1917 г. Большевики повсюду требовали не только прекращения войны, но Ленин, кроме того, настаивал, как уже говорилось, и на превращении войны империалистической в гражданскую. Из чего, однако, как и из других «доказательств», совершенно не следует их причастность к шпионажу в пользу Германии. Кроме того, и германскому генеральному штабу уже к 1917 г., по многочисленным историческим свидетельствам, не было никакой необходимости снаряжать специальных агентов для агитации, поскольку уставшие, голодные и измученные затянувшейся войной как российские, так и германские солдаты были морально готовы к заключению мира на каких угодно условиях без всякой агитации.

Меньшевик И. Г. Церетели усматривал в пацифизме большевиков и ещё одну составляющую, рассказав о ней впоследствии в своих воспоминаниях: «Ленин и его сторонники оставались в период февральской революции пораженцами и делали всё, что было в их силах, для разложения армии. Особенно настойчиво встала для них задача разложения армии с момента начала наступления, так как успех наступления означал бы для революционной России укрепление демократического режима, приближение мира и крушение всех надежд большевиков на завоевание власти» [78] . Большевики, что замечено Церетели, действительно стремились к власти, — как это делала (и делает) любая действовавшая партия, поскольку в стремлении к власти и заключается, собственно, суть любой политической деятельности. Но и из стремления к власти, и из планового противодействия войне Ленин никогда не делал тайны, ведь именно на заявление Церетели, сделанное им на проходившем в июне 1917 г. съезде Советов, о том, что в России нет полностью готовой к власти партии, Ленин воскликнул с места: «Есть такая партия!».

Из того совпадения, что большевики предприняли в течение 3–4 июля попытку государственного переворота, а уже 5 июля, очень «вовремя», в «Живом слове» появились сведения об их причастности к шпионажу, следует, что источник «сведений» находился внутри Временного правительства, которому действия большевиков угрожали больше всего. В том же номере газеты «Живое слово» от 5 июля, где опубликовано скандальное сообщение «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!», положившее начало всей кампании, публикуется информация под заголовком «Кто разоблачил Ленина»: «Комитету журналистов при Временном Правительстве доставлено за собственноручной подписью члена 2-й Государственной Думы Г. Алексинского и шлиссельбуржца В. Панкратова следующее письмо. „Мы, нижеподписавшиеся Григорий Алексеевич Алексинский, бывший член 2-й Государственной Думы от рабочих города Петрограда [79] , и Василий Семёнович Панкратов, член партии социалистов революционеров, пробывший 14 лет в Шлиссельбуржской каторжной тюрьме, считаем своим революционным долгом опубликовать выдержки из только что полученных нами документов, из которых Русские граждане увидят, откуда и какая опасность грозит Русской свободе, революционной армии и народу, кровью своей эту свободу завоевавшим. Требуем немедленного расследования. (Подписи) Г. Алексинский и В. Панкратов“».

При этом газета «Живое слово» оказалась вовсе не первым, как это считалось длительное время, печатным изданием, которое опубликовало полученные от двух «товарищей» сведения о причастности большевиков к шпионажу. На следующий после первой скандальной публикации день, 6 июля, «Живое слово» «уточнило» в также набранной плакатным шрифтом информации, что «сообщение о том, что Ленин, Ганецкий и К° командированы в Россию немцами и оплачены немецкими деньгами — ОФФИЦИАЛЬНО» [80] , и что «оно приведено в бюллетене „Бюро печати“, основанного и существующего при Временном правительстве. Бюллетень этот получен редакциями всех петроградских газет вечером 4 июля».

Выяснилось также, что вовсе и не Алексинский с Панкратовым были настоящими инициаторами антибольшевистской кампании. Подробности того, как именно их заявление попало в прессу, сообщает тот же меньшевик — советский деятель, а затем член Временного правительства И. Г. Церетели: «Явившись на заседание правительства, я застал там кн. Львова, Терещенко, Некрасова и Годнева. Львов с большим волнением сообщил мне, что Переверзев передал шлиссельбуржцу Панкратову и втородумцу Алексинскому сенсационное сообщение о связи Ленина с германским штабом для опубликования в газетах. Оказалось, четыре члена правительства — Керенский, Некрасов, Терещенко и кн. Львов — уже давно вели расследование о связи большевистской партии с немецким правительством. Некрасов, Терещенко и Керенский считали, что расследование могло дать убедительные доказательства для установления связи Ленина с Германией. Но то, что у них уже было на руках, не представляло ещё достаточно веской и убедительной улики. Поэтому ни Терещенко, ни Некрасов не желали преждевременно опубликовывать добытые ими данные, дабы не помешать успешному расследованию дела. Оба они теперь решительно протестовали против передачи этих сведений в газеты, ибо как раз в это время, по их сведениям, должен был приехать в Россию посланец германского штаба, везущий документы, устанавливающие связь Ленина с немцами, и опубликование раньше времени имеющихся данных отпугнёт посланца, и весь план раскрытия факта сношений Ленина с немцами рухнет. Только что, перед моим приходом, Терещенко и Некрасов, поддержанные кн. Львовым, имели по этому поводу бурное объяснение с Переверзевым, который покинул заседание, заявив, что он подаёт в отставку… Львов мне сказал, что по соглашению с Терещенко и Некрасовым он хочет просить редакции всех газет не печатать этого сообщения, так как иначе это повредит делу расследования, и спросил, согласен ли я с этим. Я ответил, что вполне согласен, и не только потому, что это соглашение повредит делу раскрытия сношений Ленина с германским генштабом, а потому, что считаю документ этот явно вздорным, и опубликование его, по-моему, принесёт в конце концов больше вреда правительству, чем большевикам» [81] .

То, что в случае с просьбой Временного правительства редакциям газет об остановке публикации заявления Алексинского и Панкратова всё именно так и было, подтверждает следующее краткое сообщение «Русского слова» от 6 июля, появившееся, правда, уже в качестве послесловия к состоявшейся публикации: «Это заявление было передано редакции ещё вчера, но мы не опубликовали его вследствие просьбы временного правительства. Так как документ всё же попал в печать и в Петрограде, и в Москве и получил уже огласку, то мы не видим оснований скрывать его от наших читателей». Более того, по свидетельству Церетели, вся газетная кампания имела шансы так никогда и не начаться, поскольку «все газеты согласились не печатать этот документ, за исключением маленькой черносотенной газетки „Живое слово“, которая его на следующий день, 5 июля, опубликовала. А так как после этого дальнейшее воздержание от публикации этого документа теряло всякий смысл, то он был затем напечатан и в других газетах».