Чтение онлайн

Самым примечательным в послеиюльские дни реакции было быстрое изменение общего политического климата. В то время один газетный обозреватель, отмечая разницу в настроении между 4 и 5 июля, писал, что «нельзя даже говорить об изменении, впечатление столь сильно, как будто перенесся в какой-то другой город и очутился среди других людей и настроений»2. Много лет спустя левый меньшевик Владимир Войтинский вспоминал 5 июля, когда улицы Петрограда стали ареной «контрреволюционных оргий» и «бесчинств черносотенцев, угрожавших свести на нет победу над восставшими», как один из самых печальных дней своей жизни3.

Уже 6 июля исполкомы Советов предупредили, что незаконные аресты и акты насилия, предпринятые в ответ на выступления народных масс 3–4 июля, представляют серьезную угрозу революции (т. е. свержению царизма и установлению демократической политической системы). Сессия Петроградской городской думы, проходившая 7 июля, неоднократно прерывалась сообщениями о беспорядках в столице. Депутат от меньшевиков заявил: «Граждане, внешним видом напоминающие рабочих или заподозренные в принадлежности к партии большевиков, постоянно находятся под угрозой быть избитыми». «Весьма интеллигентные люди ведут разнузданную антисемитскую пропаганду», — отмечал другой депутат. В ответ на подобные сообщения депутаты Государственной думы решили принять постановление, осуждающее уличные беспорядки. Оно было опубликовано на следующий день и предостерегало население против того, чтобы не стать жертвой «безответственных агитаторов, возлагающих всю вину за бедствия, переносимые страной, на евреев, буржуазию, рабочих и внушающих крайне опасные мысли восставшим массам»4.

В петроградской прессе этого периода появились сообщения, отмечающие внезапный взрыв активности со стороны крайне правых группировок. Одной из самых деятельных, пожалуй, была группа «Святая Россия», которая, как следовало из газеты «Известия», обосновалась в книжном магазине на Пушкинской улице5. «Святая Россия» издавала свою собственную одностраничную газету «Гроза», возлагавшую вину за все беды России на граждан нерусской национальности, главным образом евреев, а также на социалистов, либералов, буржуазию и пролетариат. Согласно «Грозе», только царь Николай II был в состоянии обеспечить хлеб и мир русскому народу и спасти страну от полного краха6. В прессе также сообщалось о подстрекательствах к погромам. «Петроградский листок», например, поместил отчет об уличном митинге, на котором несколько ораторов призывали собравшихся «громить жидов и буржуазию, потому что они виновны в братоубийственной войне». Один оратор в своей речи акцентировал внимание на «засилии евреев в центральных органах российской демократии». Уличная толпа разошлась лишь после вмешательства солдат и милиции7.

Примерно в это время были разгромлены местные комитеты партии большевиков. Так, например, во второй половине дня 9 июля солдаты совершили нападение на штаб большевиков в Литейном районе. Вечером того же дня штаб большевиков Петроградского района был атакован «сотней юнкеров, прибывших на 4 грузовиках и двух броневиках». Юнкера арестовали трех членов партии, находившихся в штабе, и обнаружили деньги. Наткнувшись на бумажные рубли, один из них с любопытством спросил, «не от немцев ли они»8. Не только евреи и большевики, но также неполитические организации, группы меньшевиков и эсеров подверглись подобным акциям. Так, 5 июля было разгромлено издательство «Труд», печатавшее профсоюзную и большевистскую литературу. Несколько дней спустя подвергся нападению штаб крупнейшего в России союза рабочих-металлистов9. Местное отделение партии меньшевиков, примыкавшее к штабу большевиков в Петроградском районе, постигла та же участь 9 июля10, когда служащие отделения уже закончили работу и покинули помещение.

В эти дни не избежали карательных мер, направленных против большевиков, и некоторые умеренные социалисты. Так, представитель трудовиков в ЦИК был сильно избит и на некоторое время заключен в тюрьму за призыв не считать Ленина шпионом до того, как его дело будет должным образом расследовано11; 5 июля Марк Либер, один из наиболее влиятельных меньшевиков в Совете и ярый критик большевизма, был арестован солдатами, ошибочно принявшими его за Зиновьева12.

Юрий Стеклов (видный радикальный социал-демократ, тесно связанный с умеренными большевиками) трижды подвергался преследованию. Ночью 7 июля в его квартиру ворвался отряд Петроградского военного округа. Стеклов немедленно позвонил Керенскому, который прибыл на место событий и уговорил солдат оставить хозяина квартиры в покое. Однако позже группа штатских и солдат, возмущенная неудачей первого рейда, снова собралась около двери квартиры Стеклова, готовая расправиться с ним. И вновь вызвали Керенского, который поспешил освободить Стеклова. На следующий день Стеклов покинул столицу, чтобы провести несколько дней на даче в Финляндии. Однако даже это не спасло его. Дача Стеклова находилась рядом с домом Бонч-Бруевича, где накануне июльских событий останавливался Ленин. Ночью 10 июля юнкера разыскивали Ленина, но, не обнаружив его на даче Бонч-Бруевича, направились к Стеклову, схватили его и заставили вернуться в Петроград. Касаясь этого происшествия, газета Московского Совета «Известия» с горечью отмечала: «Юнкера плохо разбираются в наших разногласиях…»13

18 июля Временный комитет Думы провел сенсационное, широко разрекламированное заседание, ставшее своего рода барометром текущего момента. В февральские дни депутаты Государственной думы в целях восстановления порядка в стране создали Временный комитет, который наряду с исполнительным комитетом Петроградского Совета сыграл важную роль в образовании первого Временного правительства. Впоследствии Временный комитет не проявлял особенной активности; его 50–60 самых активных членов во главе с Михаилом Родзянко, похоже, довольствовались периодическими неофициальными обсуждениями государственных проблем и еще более редкими высказываниями в прессе по политическим вопросам. Однако, когда в начале лета либеральным и консервативным членам комитета пришлось отражать атаки левых сил, когда они осознали очевидную неспособность правительства решать злободневные проблемы, заседания комитета и его заявления стали принимать все более воинствующий характер. В преддверии июньских и июльских событий многие депутаты считали, что участие Думы в свержении старого режима было трагической ошибкой и что Российское государство находится на грани краха. Значительная же часть депутатов пришла к выводу, что Дума, единственный выборный представительный орган в России, должна попытаться спасти страну, помогая созданию сильного правительства, свободного от влияния левых сил.

Эта позиция была изложена 18 июля на заседании Временного комитета, созванного для выработки публичной декларации, определяющей создавшуюся в стране политическую ситуацию, и, что еще более важно, для обсуждения характера деятельности Думы14. На этом заседании правые депутаты А.М.Масленников и В.М.Пуришкевич, последний был широко известен как участник убийства Распутина, выступили с резкой критикой сложившейся в стране обстановки.

Масленников возложил вину за несчастья, выпавшие на долю России, на руководство Советов, называя их «мечтателями», «лунатиками, выдающими себя, за пацифистов», «мелкими карьеристами» и «группой фанатиков, временными попутчиками и предателями». (Масленников подразумевал, что все участники событий были преимущественно евреи, и не делал никаких различий между умеренными социалистами и большевиками.) С одобрения многих депутатов он потребовал созыва официальной сессии Думы в полном составе, на которой члены кабинета дали бы полный самоотчет. После этого Дума могла бы установить, какие изменения необходимо произвести в правительстве и какой политике оно должно следовать. «Государственная дума — это окоп, защищающий честь, достоинство и само существование России. В этом окопе мы либо победим, либо погибнем», — заключил он.

Пуришкевич полностью согласился с Масленниковым и с горечью отозвался о тех, кто продолжал защищать революцию в то время, когда, по его словам, патриоты должны кричать с каждой колокольни: «Спасите Россию, спасите родину. Она находится на краю гибели в большей степени из-за внутренних врагов, чем из-за иностранной опасности». По мнению Пуришкевича, в чем страна больше всего нуждалась, так это в сильном голосе, который кричал бы о несчастьях, обрушившихся на Россию, и в щедром применении петли. «Если бы было покончено с тысячью, двумя, пусть пятью тысячами негодяев на фронте и несколькими десятками в тылу, то мы не страдали бы от такого беспрецедентного позора», — заявлял он. Применять смертную казнь через повешение только на фронте, считал он, лишено смысла; необходимо «уничтожить первопричину смуты, а не ее последствия». Как и Масленников, Пуришкевич рассматривал деятельность Совета как исключительно пагубную и «ждал от Думы, что она заявит о себе в полный голос и отмерит должное наказание каждому, кто его заслуживает». «Да здравствует Государственная дума!» — взволнованно воскликнул Пуришкевич в конце своей речи. «Это единственный орган, способный спасти Россию… И пусть сгинут зловещие силы, примкнувшие к Временному правительству… Этими силами руководят люди, которые не имеют ничего общего ни с крестьянами, ни с солдатами или рабочими и которые ловят рыбку в мутной воде вместе с провокаторами, поддерживаемыми немецким кайзером».

Несмотря на все красноречие Масленникова и Пуришкевича, общественность высказалась весьма сдержанно в пользу сильной власти (без влияния Советов) и за курс на продолжение войны с полным напряжением сил, который впоследствии избрал Временный комитет. Более того, комитет отверг предложение созвать Думу в полном составе, чтобы «отмерить должное наказание». Большинство депутатов в конце концов согласились с мнением Милюкова, что подобный шаг неуместен.

Для левых сил и особенно для большевиков это были действительно тяжелые дни. Ветераны-революционеры позже вспоминали их как самое сложное время в истории партии. В своих ранних мемуарах об этом периоде редактор «Солдатской правды» Александр Ильин-Женевский рассказал о трудностях, с которыми он столкнулся в поисках типографии для печатания большевистских изданий. Куда бы он ни приходил, он всюду получал оскорбительный отказ, иногда даже не успев представиться; и он вспоминал, как тогда удивлялся, не узнают ли большевиков по их внешнему виду15. Большевик из Кронштадта Иван Флеровский описал свою прогулку с Луначарским 5 июля. На Невском проспекте, сразу за Аничковым мостом, Флеровского «схватил за рукав какой-то человек с крестом Святого Георгия на лацкане пиджака и закричал: „Вот они… анархисты… Этот из Кронштадта“. Враждебно настроенная толпа окружила Флеровского и Луначарского и повела их к помещению Генерального штаба. Флеровский подробно рассказывает о пережитых им тревожных моментах. Площадь, отделяющая штаб от Зимнего дворца, была занята войсками, мобилизованными правительством для наведения порядка в городе, заполнена палатками, пулеметами, артиллерией, сложенными вместе винтовками. Когда через нее вели Флеровского и Луначарского, толпы возбужденных солдат угрожали кулаками и выкрикивали всякого рода ругательства в адрес двух „немецких агентов“16.

Большевистские газеты в послеиюльские дни содержат многочисленные примеры унижений и оскорблений, которым подвергались люди, заподозренные в принадлежности к левым силам. Так, например, „Пролетарское дело“17 14 июля напечатало письмо, с болью написанное двумя брошенными в тюрьму моряками А.Фадеевым и М.Михайловым.

„7 июля в 9 часов утра мы направлялись в свою часть в Кронштадте, когда вдруг были схвачены группой кадетов, которые повели нас в помещение Генерального штаба… Пока нас вели по улицам, на нас набрасывались интеллигенты, намереваясь расправиться с нами. В наш адрес бросали возмутительные обвинения, называли нас немецкими агентами…Когда мы проходили здание военно-морского штаба, даже швейцар стал подстрекать наш конвой поставить нас на набережной и расстрелять… Когда мы пришли в штаб… другой конвой привел десятерых арестованных. Все они были избиты, лица окровавлены“.

Многие из задержанных подобным образом были допрошены и вскоре освобождены. Некоторые арестованные, однако, провели недели и даже месяцы в тюрьме. Троцкий, заключенный в тюрьме „Кресты“, описал свои встречи с теми, кто там находился. Так, рабочего Антона Ивашина избили и арестовали в общественной бане. Услышав разговоры о том, что Петроградский гарнизон получал деньги от немцев, Ивашин спросил, имеют ли солдаты какие-либо доказательства. Его немедленно препроводили в тюрьму. Находившийся с Троцким в камере Иван Пискунов также был арестован за неосторожное высказывание. Услышав на уличном митинге, что в карманах одного из восставших солдат нашли 6 тысяч рублей, он едва успел произнести: „Не может этого быть“, как был избит и отправлен в тюрьму18. Хотя подобные инциденты происходили весьма часто в дни послеиюльской реакции, убит был только один большевик, двадцатитрехлетний Иван Воинов, работник типографии газеты „Правда“. 6 июля Воинова арестовали в момент распространения „Листка правды“. Когда его везли на допрос, один из конвоиров ударил его по голове, и молодой большевик тут же скончался19.