Чтение онлайн

Трудно установить число брошенных в тюрьму большевиков в дни, последовавшие за июльскими событиями, частично потому, что многие из арестованных были вскоре освобождены и не фигурируют в общедоступных источниках, и потому, что „политические“ содержались в многочисленных местах заключения, разбросанных по всей столице. Около тридцати „политических“, среди них Петр Дашкевич, Николай Крыленко, И.Ю.Куделько, Михаил Тер-Арутюнянц, Освальд Дзенис, Николай Вишневетский и Юрий Коцюбинский, — все офицеры и руководители Военной организации гарнизона содержались в 1-м районном управлении милиции. Ильин-Женевский, который часто проходил мимо этого здания, позже вспоминал, что видел соратников, выглядывавших через зарешеченные окна камер; заметив его, они улыбались и махали рукой20.

Около 150 арестованных, значительную часть которых составляли кронштадтские моряки, без разбора схваченные на улицах, содержались во 2-м районном управлении милиции. В „Крестах“ находилось около 130 „политических“. Многие из них считались крайне левыми и были задержаны на улицах часто за неосторожное слово. В „Крестах“ содержались также наиболее опасные для правительства лица, среди них Троцкий, Каменев, Луначарский, Раскольников, Василий Сахаров, Рошаль, Ремнев, Хаустов и некоторые солдаты первого пулеметного полка, выступившего первым в июльские дни, а также Антонов-Овсеенко, Дыбенко и Ховрин от Центробалта. Женщины-заключенные, среди них знаменитая Коллонтай, содержались в Выборгской районной женской исправительно-трудовой тюрьме; двадцать большевиков находились в пересыльной тюрьме; свыше десяти членов партии, очевидно, те, кому требовалась медицинская помощь, содержались в Николаевском военном госпитале21.

Режим в этих местах заключения был разным, но условия, за исключением разве что пищи, были значительно менее суровыми, чем при царизме. Хотя надзиратели в большинстве тюрем служили здесь еще до Февральской революции, даже и они теперь стали терпимее. Раскольников вспоминал, что многие надзиратели в „Крестах“ относились к „политическим“ с опаской и даже побаивались их. Ведь в результате Февральской революции вчерашние высокопоставленные чиновники оказались в тюрьме, а недавние заключенные стали министрами кабинета. Служащие тюрьмы сознавали, что подобное может повториться22.

Большевики, находившиеся в общих камерах, также содержались вполне сносно. Хуже относились к заключенным во 2-м районном управлении милиции, где камеры были крайне переполнены, а также к таким особенно известным фигурам, как Раскольников, Троцкий, Каменев и Луначарский, которых вначале поместили в одиночные камеры в „Крестах“23.

Условия содержания арестованных большевиков зависели от политической атмосферы. Так, с „политическими“ обходились строже всего в послеиюльские дни, когда Временное правительство проявило свою силу и казалось, что большевики окончательно сокрушены. Но когда партия большевиков начала укреплять свои позиции, режим в тюрьме стал свободнее. Например, спустя несколько недель Раскольников, переведенный из камеры-одиночки, был удивлен, обнаружив, что камеры в „Крестах“ теперь открыты целый день. „С началом подобной политики открытых дверей, — писал он, — одиночки были превращены в якобинские клубы. Перемещаясь шумною гурьбой из одной камеры в другую, мы спорили, играли в шахматы и обсуждали прочитанные газеты“. Раскольников отмечал, что, несмотря на различия во взглядах товарищей по заключению, все они верили в неизбежную победу пролетариата. Однако, если до революции политическими заключенными были идеологически стойкие профессиональные революционеры, то теперь значительную часть его товарищей в „Крестах“ составляла молодежь, недавно примкнувшая к большевикам. Вследствие этого часто вспыхивали бурные дебаты о революционной тактике между горячими, нетерпеливыми молодыми революционерами, считавшими, что партия сделала серьезную ошибку, не взяв власть в июле, и более опытными старшими товарищами, отстаивавшими позицию ЦК. В то время как Раскольников убеждал, что нельзя захватить власть, пока большинство рабочих не поддерживает большевиков, эти „горячие головы“ считали, что энергичный революционный авангард мог бы взять власть в интересах рабочего класса. По словам Раскольникова, в июльские дни Троцкий полностью поддерживал осторожную политику ЦК; сейчас же, находясь в тюрьме, он высказывал иные мысли: „Возможно, нам следовало бы рискнуть. Возможно, нас поддержал бы фронт. Тогда все обернулось бы по-иному“. Но эти импульсивные мысли вскоре неизбежно уступали место более логичному анализу сложившегося соотношения сил24.

Почти всем заключенным разрешалось иметь письменные принадлежности, и многие, пользуясь мягким режимом, посылали петиции, писали статьи, пересылали на волю записки. Некоторые заключенные, например Рошаль, начали писать мемуары. Среди содержавшихся в „Крестах“ самым плодовитым автором был Троцкий. За исключением времени, отведенного для прогулок, он дни напролет проводил за столом, сочиняя политические памфлеты и готовя ежедневные статьи для большевистской прессы.

Через неделю после ареста Каменев обратился с личной просьбой в ЦИК помочь ускорить начало процесса против него: „Я отдал себя в распоряжение судебной власти, ибо надеялся, что мне немедленно предъявлено будет точно формулированное обвинение судебными властями и я получу возможность представить все объяснения, между тем за всю неделю я не видел ни одного представителя судебной власти… А в то же время самим фактом заключения я лишен возможности лично бороться с гнусной клеветой о моей причастности к деньгам или вообще к планам Германского правительства… Я хочу думать, что Совет своим поведением не заставит меня признать, что товарищи, уклонившиеся от подчинения его указаниям, поступили благоразумнее, чем я, предавши себя в руки судебной власти, согласно желанию Центр. Исполнительного Комитета“25.

Немного позднее группа политических заключенных, назвавших себя просто „солдатами, брошенными в тюрьму“, сформулировала обращение к своим „товарищам самокатчикам и солдатам других воинских частей, приехавшим с фронта“: „Вы, дорогие товарищи, все знаете, что вот уже больше месяца в питерских тюрьмах без суда и следствия сидят наши товарищи, рабочие, солдаты… Знаете ли вы… что многие из наших товарищей, солдат и рабочих, обвиняются в измене только за то, что имели мужество назвать себя большевиками. И если вы это знаете и молчите, товарищи, не протестуете… горько нам. Правда ли это? Мы думаем, нет! Мы думаем, что вы на нашей стороне, что вы сочувствуете нам, что вы придете к нам…“26 Документального свидетельства ответов на эти послания нет.

Конечно, находившиеся на свободе большевики делали все, что было в их силах, чтобы помочь арестованным товарищам, пробуждая общественный интерес к их судьбе и по возможности оказывая давление на правительство в целях их освобождения. Петербургский комитет большевиков создал специальную организацию „Пролетарский Красный Крест“ по сбору средств в помощь арестованным и их семьям. Были созданы районные организации взаимопомощи27.

После нескольких недель заключения, когда стала очевидна возможность правого переворота, нетерпение некоторых заключенных достигло предела, несмотря на улучшение условий их содержания. Больше всего их угнетало равнодушие правительства к их положению: их не допрашивали, не предъявляли им официального обвинения. То, что их считали немецкими агентами, возмущало каждого арестованного, включая и всегда выдержанного Троцкого. „В наших каменных камерах эта клевета действовала на нас как удушающий газ“, — рассказывал впоследствии один заключенный28.

Растущее негодование томящихся в тюрьмах отражалось в их все более горьких письмах и заявлениях, публикуемых левой прессой. 2 августа политические заключенные 2-го районного управления милиции решили выразить протест, объявив голодовку. Голодовка была прекращена три дня спустя, после того как представители ЦИК гарантировали, что дела заключенных будут безотлагательно рассмотрены и что лица, против которых нет серьезных улик, вскоре будут освобождены29. Начиная с середины августа заключенные 2-го районного управления милиции постепенно освобождались, и результат голодовки послужил толчком для подобных протестов в других тюрьмах. Впоследствии эти протесты вызвали симпатии большей части населения Петрограда. Однако в то время было освобождено лишь незначительное число заключенных большевиков.

Примечания:

1 Источники, использованные для описания похорон казаков: „Известия“, 14, 15 и 16 июля; „Голос солдата“, 16 июля; „Речь“, 16 июля; „Воля народа“, 16 июля; „Дело народа“, 15 и 16 июля; „Живое слово“, 16 июля.

2 „Речь“, 7 июля.

3 Войтинский В.Годы побед и поражений, 1917 год. Николаевский архив, Институт Гувера, Стэнфорд, Калифорния, с. 209.

4 „Голос солдата“, 7 июля; „Известия“, 7 июля; Владимирова В. Революция 1917 года, т. 3, с. 161.

5 „Известия“, 19 июля; „Газета-копейка“, 19 июля.

6 См., напр., „Гроза“, 20 и 27 августа.

7 „Петроградский листок“, 27 июля

8 Граф Т. В июльские дни 1917 г. — „Красная летопись“, 1928, № 2 (26), с. 47; „Новая жизнь“, 21 июля.

9 Владимирова В. Революция 1917 года, т. 3, с. 149, 165, 319—20.

10 Граф Т. В июльские дни 1917 г., с. 69–73; „Голос солдата“, 12 июля.

11 Ильин-Женевский А. Большевики в тюрьме Керенского. — „Красная летопись“, 1928, № 2 (26), с. 47.

12 „Известия“, 6 июля; „День“, 6 июля.

13 „Газета-копейка“, 8 и 11 июля; „Голос солдата“, 12 июля; „Известия Московского совета рабочих депутатов“, 13 июля.

14 Описание заседания Временного комитета, состоявшегося 18 июля, дается по изданию „Буржуазия и пролетариат в 1917 году. Частные совещания членов Государственной думы“ Ред. Дрезена А. М.—Л., 1932, с. 192–205.

15 Ильин-Женевский А. От февраля к захвату власти: Воспоминания о 1917 г. Л., 1927, с. 87.

16 Флеровский И.П. Июльский политический урок. — „Пролетарская революция“, № 7 (54), с. 83–84.