Чтение онлайн

По словам руководителя большевистских профсоюзов Александра Шляпникова, многочисленные дружеские советы Ленину явиться в суд очень расстроили Марию Ильиничну, которая хотела бы, чтобы ее брат перебрался в Швецию45. За безопасность Ленина в случае явки к властям опасались многие большевистские руководители, в том числе большинство участников собравшегося в конце июля VI съезда партии. Они доказывали, что судебное дело против Ленина было частью заговора классовых врагов большевистской партии, преследующего цель ее уничтожения, что в сложившейся ситуации честное судебное разбирательство невозможно и что, вероятнее всего, Ленин будет убит еще до передачи дела в суд. Эти большевики упорно советовали Ленину скрыться сразу же после июльских событий. Впоследствии, несмотря на яростную критику как в партии, так и вне ее, они упорно отстаивали линию поведения Ленина. Сталин в этих спорах середины июля занимал промежуточную позицию и доказывал, что Ленин и Зиновьев не должны являться к властям, пока не прояснится ситуация, подразумевая, однако, что обоим следует явиться, если будет создано достаточно стабильное правительство, гарантирующее Ленину безопасность46.

Вначале Ленин склонялся, по-видимому, к тому, чтобы отдать себя в руки властей47. Днем 7 июля он заявил протест в связи с обыском на квартире у его сестры и выразил готовность явиться для ареста, если приказ об этом будет утвержден ЦИК48. С этим заявлением в Таврический дворец отправились Серго Орджоникидзе (старый грузинский большевик, недавно прибывший в Петроград) и Ногин, получившие устную инструкцию обсудить условия сдачи Ленина в руки властей. Они должны были получить от представителя бюро ЦИК В.А.Анисимова твердые гарантии безопасности для Ленина и обещание незамедлительного и честного суда. Оба встретились с Анисимовым после полудня. Последний, хотя и не смог дать никаких абсолютных гарантий, заверил их, что Советы сделают все возможное для обеспечения прав Ленина. По словам Орджоникидзе, после этого неопределенного ответа даже Ногин стал проявлять беспокойство по поводу возможной участи Ленина в руках властей49.

Эти соображения были немедленно сообщены Ленину. В то же время он узнал о решении исполкомов Советов отказаться от собственного расследования июльских событий, и эта информация, видимо, и определила его окончательный выбор. Во всяком случае, 8 июля Ленин твердо решил не сдаваться властям. В письме, подготовленном для печати, он разъяснял:

«Мы переменили свое намерение подчиниться указу Временного правительства о нашем аресте — по следующим мотивам… Стало совершенно ясно, что „дело“ о „шпионстве“ Ленина и других подстроено совершенно обдуманно партией контрреволюции… Никаких гарантий правосудия в России в данный момент нет. Центральный Исполнительный Комитет… назначил было комиссию по делу о шпионстве, но под давлением контрреволюционных сил эту комиссию распустил… Отдать себя сейчас в руки властей значило бы отдать себя в руки Милюковых, Алексинских, Переверзевых, в руки разъяренных контрреволюционеров, для которых все обвинения против нас являются простым эпизодом в гражданской войне»50.

9 июля под покровом темноты Ленин покинул квартиру Аллилуевых и вместе с Зиновьевым бежал в деревню Разлив, расположенную рядом с небольшим курортным городком Сестрорецком на берегу Финского залива в 32 километрах к северо-западу от столицы51. Ленин оставался там, пока не перебралсяавгуста в Финляндию. Сначала вместе с Зиновьевым он скрывался на чердаке сарая в доме рабочего сестрорецкого завода и старого большевика Николая Емельянова. Однако поскольку существовала опасность быть замеченными любопытными жителями деревни, беглецы перебрались вскоре в расположенный на отшибе на другом берегу озера соломенный шалаш. Много лет спустя Зиновьев вспоминал, как однажды они, испугавшись звуков стрельбы, спрятались оба в мелком кустарнике и Ленин прошептал: «Ну, теперь, кажется, остается только суметь как следует умереть»52. Оказалось, что стреляли проходившие мимо охотники. В дальнейшем такие нагоняющие страх инциденты не повторялись. Беглецы больше всего страдали от укусов комаров, а в августе пошли дожди и наступили холода, сделавшие жизнь в шалаше невозможной. В Разливе Ленин отдыхал, плавал, совершал длительные прогулки. По словам Александра Шотмана, поддерживавшего вместе с Эйно Рахью и Орджоникидзе связь между Лениным и партийным руководством в Петрограде, Ленина больше всего волновало своевременное получение газет из столицы, он набрасывался на очередную свежую пачку газет, как только она прибывала. Расположившись на траве, делал в них отметки, а затем записывал в тетрадь свои замечания. В этот период Ленин регулярно писал статьи для большевистской печати, составлял листовки и проекты резолюций (прежде всего к расширенному заседанию ЦК 13 и 14 июля и VI съезду), а также доканчивал важную теоретическую работу «Государство и революция»53.

Все это время в печати не прекращались нападки на Ленина за отказ подвергнуться аресту и строились все новые догадки о его возможном местопребывании. 7 июля газета «Живое слово» под крупным заголовком поместила написанное в ликующем тоне, но неподтвердившееся сообщение, что Ленин пойман солдатами при захвате особняка Кшесинской и находится в руках правительства. В тот же день «Петроградская газета», дабы не отстать, сообщила своим читателям дополнительные детали. Ссылаясь на сведения, якобы полученные от адвоката Кшесинской, посетившего дом своей клиентки сразу же по его освобождении от большевиков, газета утверждала, что некоторые солдаты Волынского полка узнали Ленина, выдававшего себя за матроса.

Побег Ленина оказался в центре внимания на заседании исполкомов Советов 13 июля54. Заседание состоялось в момент поступления известий о еще более тяжких поражениях на фронте и роста ничем не сдерживаемой активности враждебных революции правых организаций и превратилось в еще одну публичную демонстрацию лояльности Временному правительству и враждебности по отношению к большевикам. Заседание, которое было не столько рабочим совещанием, сколько политическим митингом, началось с того, что Керенский, только что вернувшийся из очередной поездки на фронт, обратился к Советам с горячим призывом поддержать правительство и решительно порвать с большевизмом. По случаю этого первого появления Керенского в Таврическом дворце после занятия поста министра-председателя галереи были переполнены зрителями. Зал откликнулся на призыв громом аплодисментов. Такая же реакция последовала и на ответ Чхеидзе: «Эти органы не остановятся… ни перед какими жертвами, чтобы спасти революцию…» По сообщениям газет, после этих слов Керенский вскочил с кресла и обнял Чхеидзе. Зал сотрясался от рукоплесканий, возгласов «Да здравствует республика!» и «Троекратное ура в честь Родины!».

Как только шум поутих, к трибуне устремился Федор Дан. «То, к чему призывал нас тов. Керенский, нами уже выполнено, — объявил он. — Мы не только готовы поддержать Временное правительство, мы не только делегировали ему всю полноту власти, но мы требуем, чтобы этой властью Правительство пользовалось». От имени большинства социалистов Дан предложил составленную в резких тонах резолюцию, обвинявшую большевиков в преступлениях против народа и революции. Резолюция клеймила уклонение Ленина от ареста как «совершенно недопустимое», требовала от большевистской фракции обсудить в партии поведение своих руководителей и отстраняла от участия в исполкомах Советов всех обвиняемых. Выступил Ногин с протестом, но безрезультатно. «Вам предлагают вынести решение о большевиках в то время, когда над ними суда еще не было, — предупреждал он участников заседания. — Вам предлагают поставить вне закона руководителей фракций, которые вместе с вами подготовляли эту революцию». Резолюция Дана была принята подавляющим большинством, и дальше в ходе заседания выступления против большевиков зазвучали еще резче. Одобрительные крики и бурные аплодисменты сопровождали эмоциональную речь трудовика55 А.А.Булата, который резко критиковал представителя профсоюзов Давида Рязанова, выступавшего непосредственно перед ним в защиту большевиков. Рязанов провел параллели между требованием Временного правительства к Советам в отношении Ленина и требованием царского правительства к Думе в июне 1907 года поддержать арест членов ее социал-демократической фракции. Обратившись сначала к Церетели, а затем к членам большевистской фракции, Булат с пафосом произнес: «И вы не смеете проводить аналогию… Вы говорите… теперь требуют Ленина, тогда требовали Церетели… А я вам расскажу, как поступил тогда Церетели и как поступает Ленин. Церетели вышел на эту кафедру и заявил: мы стоим за то, чтобы настоящий строй был изменен, чтобы царский строй рухнул и восторжествовала демократическая республика… А как поступает Ленин? Нам остается только сказать по его адресу: трусливый Ленин».

Сообщение о сенсационном заседании появилось в печати 14 июля, и в тот же день «Петроградская газета» поместила новые известия о местопребывании Ленина. «Следы Ленина найдены!» — гласил ее заголовок. «Окончательно установлено, где скрывается Ленин… Ленин бежал через Лисий Нос в Кронштадт»56. На следующий день «Живое слово» подтвердило, что проживающие на Лисьем Носу дачники видели 5 июля, как из большого автомобиля вышел человек в одежде матроса, похожий на Ленина, и сел на катер, якобы направлявшийся в Кронштадт. «Газета-копейка» в номере от 15 июля, ссылаясь на «безусловно достоверный источник», объявила, что «Ленин в настоящее время находится в Стокгольме». «Биржевые ведомости» в тот же день подтвердили со ссылкой на «полуофициальные источники», что Ленин действительно был в шведской столице, однако с помощью германского посланника и «небезызвестного Ганецкого-Фюрстенберга» уже якобы переправлен в Германию. Наконец, 8 августа «Живое слово» сообщило, что сведения о местопребывании Ленина в Германии были подброшены самими большевиками, чтобы сбить власти со следа. «На самом деле Ленин живет всего в нескольких часах езды от Петрограда, в Финляндии. Известен даже номер дома, в котором он живет. Но арестовать Ленина, говорят, будет не очень легко, так как он располагает сильной охраной, которая прекрасно вооружена».

Читая в шалаше в Разливе эти гадания прессы, Ленин нередко смеялся57. Однако в основном в июле и в начале августа чтение петроградских газет было, очевидно, малоприятным. Работница аппарата большевистской партии Мария Сулимова, у которой Ленин скрывался 6 июля, вспоминает, что, узнав от нее самые последние новости, Ленин, размышляя, проговорил: «Вас, товарищ Сулимова, возможно, арестуют, а меня могут и „подвесить“». Эта же мысль сквозит и в записке, оставленной им Каменеву: «Entre nous: если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: „Марксизм о государстве“»58.

Ценные свидетельства о душевном состоянии Ленина в тот период дают мемуары Шотмана и Зиновьева. Шотман вспоминает, что некоторое время Ленин преувеличивал масштабы и последствия реакции и пессимистически смотрел на ближайшие перспективы революции в России. Он считал, что бесполезно говорить дальше о созыве Учредительного собрания, ибо «победители» этого не сделают; партия должна сгруппировать оставшиеся силы и уйти в подполье «всерьез и надолго». Гнетущие сообщения, которые Шотман первоначально отправлял Ленину в Разлив, еще более укрепляли его в этом убеждении. Благоприятные новости стали поступать только через несколько недель59. Пессимистическое настроение Ленина в июльские дни подтверждает Зиновьев. В конце 20-х годов он писал, что Ленин предполагал наступление более долгого периода реакции и сама реакция ему виделась более глубокой, чем это оказалось.

«В это время газеты, в том числе и „социалистические“, были полны россказней про „мятеж“ 3–5 июля и главным образом про самого Ленина. Такое море лжи и клеветы не выливалось ни на одного человека в мире. О „шпионаже“ Ленина, об его связи с германским генеральным штабом, о полученных им деньгах и т. п. печаталось в прозе, в стихах, в рисунках и т. д.

Трудно передать чувство, которое пришлось испытать, когда выяснилось, что „дело Дрейфуса“ создано, что ложь и клевета разносится в миллионах экземпляров газет и доносится до каждой деревни, до каждой мастерской. А ты вынужден молчать! Ответить негде! А ложь, как снежный ком, нарастает. А враг становится все наглее и изобретательнее в клевете… И уже по всей стране, из края в край, по всему миру ползет клевета… Тяжелые, лихие это были дни»60.