Чтение онлайн

Необходимо навязать противнику свой вариант игры — и тогда победа обеспечена. В дальнейшем шахматная логика станет составной частью его политического мышления. Не случайно, надо полагать, одним из первых псевдонимов Ульянова станет фамилия «Ильин» — это была фамилия лучшего шахматного игрока в Симбирске, к тому же на- поминающая о рано ушедшем отце — Илье Николаевиче.

Н.А. Бердяев, характеризуя Ленина в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма», выделяет следующие его черты: простоту, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе [275] . Последняя черта особо привлекает внимание. Бердяев имеет в виду, очевидно, нигилизм по отношению к буржуазному обществу и буржуазной морали, которые пропитаны духом меркантильности и фальшивы в своей основе. Ленин убежден, что по отношению к такому обществу не стоит задумываться в выборе средств. Разве можно быть моральным по отношению к аморализму? Буржуазное общество стоит на вселенском обмане, и Ленин был далеко не первым, кто пришел к такому выводу. Лучше всех это мироощущение отобразил видный деятель партии кадетов, а впоследствии — «сменовеховец», Н.А. Гредескул. Став советским профессором, он в 1926 году выпустил книжку «Россия прежде и теперь», в которой заявил, что весь буржуазный мир существует благодаря обману. «Этот обман — сложный и тонкий. Он рядится в самые привлекательные моральные цвета. Он проповедует «моральные» и «культурные» ценности. Он взывает к нравственности, праву, справедливости и пр. Но из всего этого хитро плетется сеть, которая предназначена к тому, чтобы не допустить страдающих от эксплуатации к «прямому действию» против насилия… Поверх этого плетется еще более тонкое кружево, сотканное уже не столько из определенных мыслей, сколько из неуловимых настроений, — что всякое грубое насилие со стороны «хороших» людей недопустимо, что лучше быть «жертвой», но не посягать на чужую жизнь» [276] . Это сказал не Ленин, но это соотносится с мироощущением Ленина. И подобное мироощущение не могло не делать его чужим в среде интеллигенции. Бердяев подчеркивает, что Ленин не был типичным русским интеллигентом, и это действительно так, ибо Ленин был абсолютно чужд любой рефлексии: «Он соединял в себе простоту, прямоту и нигилистический аскетизм с хитростью, почти с коварством. В Ленине не было ничего от революционной богемы, которой он терпеть не мог. В этом он противоположен таким людям, как Троцкий или Мартов, лидер левого крыла меньшевиков» [277] .

Можно сказать, что наиболее ярко выраженной чертой мироощущения Ленина была именно антибуржуазность, полное неприятие корыстных интересов в отношениях между людьми. В этой антибуржуазности был, скорее всего, и личный мотив. Почему-то многие исследователи проходят мимо истории с купцом Арефьевым, о которой поведал в своих воспоминаниях Д.И. Ульянов. Во время переправы через Волгу (в самарский период) помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов и его родственник Марк Елизаров воспользовались услугами лодочника. Местный купец Арефьев, владелец паромной переправы, счел это ущемлением собственных интересов и велел своим людям догнать лодку и пересадить ослушников на паром, что и было сделано. Ульянов вылез на палубу парома вне себя от гнева и заявил, что он этого так не оставит. Первым делом он переписал фамилии всех матросов (в качестве свидетелей), и при первой же возможности подал иск в суд. И хотя рассмотрение дела несколько раз откладывалось, хотя ездить приходилось в другой город (что было очень неудобно), хотя купец бросил на подкуп чиновников изрядные средства, Ульянов выиграл дело — Арефьева за самоуправство присудили к месяцу тюрьмы. Один из знакомых Марка Елизарова потом рассказывал ему: «А ведь Арефьев-то просидел тогда месяц в арестном доме. Как ни крутился, а не ушел. Позор для него, весь город знал, а на пристани-то сколько разговору было. До сих пор не может забыть» [278] .

Думается, что этот эпизод привнес в ленинское отношение к буржуазии мотив личной нетерпимости и враждебности, в то время как остальные политические противники были для него, по меткому замечанию эсера В.М. Чернова, лишь абстрактными величинами.

Бердяев пишет о невысоком типе культуры Ленина, об отсутствии у него большой умственной культуры. Если подразумевать под умственной культурой страсть к философствованию на основе книжного знания, то этого у Ленина действительно не было. Не было в нем и способности к созерцанию. Это противоречило цельности его натуры, ориентированной исключительно на постановку целей и их достижение. Все прочее — от лукавого. Но в социально-экономической и политической сферах знания Ленина находились на уровне, достаточном для проведения анализа и теоретических обобщений, хотя эти обобщения не выходили за рамки марксистской историко-философской парадигмы конца XIX века.

Уже в 1920-е годы в сборниках «Леф», в статьях Эйхенбаума, Якубовского и Тынянова присутствовали указания на то, что конструкция ленинских фраз — латинская. Крупская по этому поводу вспоминала, что Ленин говорил ей о своем увлечении в юности латинским языком. Об этом же сообщает в своих воспоминаниях А.И. Ульянова-Елизарова [279] . Трудно представить увлечение латынью у такого человека, как Ленин, без определенной цели и без чтения текстов древних авторов. А знание античной истории и культуры — достаточный базис для адекватного восприятия культуры в целом. Другое дело, что у Ленина отношение к культуре носило довольно избирательный характер. Валентинов в своей книге приводит фразу Вацлава Воровского: «Он делит литературу на нужную ему и ненужную, а какими критериями пользуется при этом различии — мне неясно» [280] .

0 Ленине написано много воспоминаний апологетического характера, либо — весьма негативных. Лишь немногие из его идейных врагов попытались остаться на почве объективности — это Мартов, лидер эсеров Виктор Чернов и еще два-три человека. Тем ценнее свидетельства людей, хорошо его знавших, но оставшихся вне политики. Жорес Трофимов в своей книге «Ульяновы и их современники» ссылается на воспоминания одноклассника Володи Ульянова, А.Н. Наумова, ставшего затем крупным чиновником, а после революции — белоэмигрантом. Вряд ли у этого человека были личные основания превозносить вождя Октябрьской революции, но, тем не менее, он свидетельствовал: «Способности он имел совершенно исключительные, обладал огромной памятью, отличался ненасытной любознательностью и необычайной работоспособностью… Воистину, это была ходячая энциклопедия… Ульянов охотно помогал всем, но, насколько мне тогда казалось, он все же недолюбливал таких господ, норовивших жить и учиться за чужой труд и ум… в классе всегда ощущалось его умственное и трудовое превосходство, хотя — надо отдать ему справедливость — сам Ульянов никогда его не выказывал и не подчеркивал» [281] .

С этим свидетельством перекликаются воспоминания еще одного человека, которого никак нельзя отнести к поклонникам Ульянова-Ленина, — князя В.А. Оболенского, близко его знавшего в 1900 году: «Ленин… своим внешним видом скорее напоминал приказчика мучного лабаза, чем интеллигента… Поселившись во Пскове, Ленин вошел в наш марксистский кружок, в котором сразу сделался центральной фигурой, благодаря своей эрудиции в экономических вопросах и в особенности в их марксистской интерпретации. Историю социализма от Сен-Симона до Бебеля и Бернштейна он знал превосходно, знал — что и где сказали Маркс и Энгельс, где и как объяснял слова своих учителей Каутский, подробно изучил полемику между ортодоксальным Каутским и еретиком-ревизионистом Бернштейном и т. д. Ленин не принадлежал к числу людей, поражающих силою и оригинальностью мысли. Во всяком случае, мысль его была замкнута в трафарете марксистских идей. Больше поражал он своей феноменальной памятью и совершенно исключительными способностями. Раз как-то я запоздал на заседание нашего кружка и, войдя в комнату, застал Ленина, который читал вслух какую- то книжку. Читал он совершенно бегло и гладко. Каково же было мое изумление, когда, заглянув в его книжку, я увидел, что он читает статью Каутского в немецком журнале. Смотря глазами в немецкий текст, он без всякого усилия читал его нам по-русски на вполне отделанном литературном языке… Я затруднился бы сказать, насколько Ленин был широко образованным человеком. Он был настолько поглощен социально-политическими вопросами, что никогда на другие темы не разговаривал с нами. Я даже представить себе не могу его разговаривающим о поэзии, живописи, музыке; еще меньше — о любви, о сложных духовных переживаниях человека, а тем более о каких-то житейских мелочах, не связанных с конспирацией. Интерес к человеку ему был совершенно чужд» [282] .

Не стоит забывать, что это мнение человека из совершенно чуждой Ленину социальной среды, ставшего затем его убежденным идейным противником. Вряд ли Ленин полностью раскрывался перед подобными людьми. Но свидетельство В.А. Оболенского достаточно объективно, и дает представление о том, какое впечатление мог производить Ленин на рядовых разночинцев или рабочих.

Многие мемуаристы отмечают исключительную простоту Ленина в общении с другими людьми. Правда, Мартов в своих мемуарах подчеркивает, что простота в общении была свойственна только молодому Ленину: «В то время В.И. Ульянов производил при первом знакомстве несколько иное впечатление, чем то, какое неизменно производил в позднейшую эпоху. В нем не было или, по меньшей мере, не сквозило той уверенности в своей силе, — не говорю уже: в своем историческом призвании, — которая заметно выступала в более зрелый период его жизни. Ему было тогда 25–26 лет» [283] . В дальнейшем, считает Мартов, Ленин пропитался презрением и недоверием к людям. Однако элементов личного тщеславия Мартов у Ленина никогда не замечал.

Д.В. Колесов связывает простоту Ленина с полным отсутствием комплексов. Комплексы — это защитные реакции в чем-то ущемленной личности. Ленин же, по мнению Колесова, находился в гармонии с окружающей его социальной средой, ибо его естественным состоянием была постоянная борьба за осуществление поставленных целей. Именно поэтому он «был лишен тенденции самоутверждения: при его безграничной самоуверенности и преданности делу, для этого у него вообще не оставалось места» [284] . Однако с этим утверждением можно поспорить, думается, по крайней мере, один комплекс у Ленина был — он крайне редко и с большим трудом признавал свои ошибки. А иногда вообще не признавал, хотя и сознавал. Так, известному большевику А.К. Воронскому (одному из участников Пражской конференции) уже после 1917 года захотелось напомнить Ленину о том, с какой энергией тот при выборах в ЦК отстаивал кандидатуру Романа Малиновского, оказавшегося провокатором.

«Почему-то очень хотелось, — писал Воронский, — чтобы Ленин признал эту свою ошибку. Я ждал, что он с готовностью скажет: — да, да, вы были правы, я тогда опростоволосился. Выслушав меня, Ленин отвел взгляд куда- то в сторону, мельком скользнул им по густым группам делегатов, перевел его затем вверх, куда-то сначала на стенку, потом на потолок, прищурился и, как бы не понимая, куда я направляю разговор, действительно с сокрушением промолвил: — Да, что поделаешь, помимо Малиновского у нас был тогда еще провокатор» [285] . (Имелся в виду А. Романов.)

И все же, говоря о простоте Ленина, особенно в первую половину его жизни, надо признать, что он был естественно прост, и это притягивало к нему людей. Один из старейших социал-демократов Пантелеймон Лепешинский вспоминал, что вначале, находясь в ссылке и зная о Ленине исключительно понаслышке, он и его напарник по ссылке — Ленгник (кстати, ставший вскоре одним из самых близких помощников Ленина), считали Ленина этаким «генералом» от социал-демократии, высокомерным и любящим власть. «И мы с Ленгником, — писал Лепешинский, — очень гордились тем приятным сознанием, что нас нельзя упрекнуть в подражании «моде», и что мы нисколько не заражены всеобщим среди других социал-демократов фетишистским отношением к имени Владимира Ильича…» [286] . Однако прошло некоторое время, и Лепешинский получил письмо от своей супруги, в котором та сообщала, что Ленин, находившийся в Красноярске в то время, когда она проезжала через этот город, поспешил ее разыскать, чтобы познакомиться и предложить свои услуги при поездке на пароходе в Минусинск. Лепешинский вспоминал: «Произвел он на нее впечатление самого милого и обходительного человека, каких только ей когда- либо приходилось встречать. Дорогой он был очень заботлив и внимателен и к ней, и к Л.М. Старковой, ехавшей к мужу. Когда во время шестидневного пути на пароходиш- ке, не имевшем буфета, оказался продовольственный кризис, он вызвался раздобыть для пассажиров продуктов у местных крестьян и быстро стал карабкаться на крутую, высокую гору, которая чуть ли не отвесной стеной спускалась к Енисею. «Гм… — подумал я тогда же при чтении письма жены, что-то это не похоже на генеральские замашки…» [287] В то же время Лепешинский подчеркивает целеустремленность и азартность ленинской натуры: «Высыпает, например, своя компания на гладкий лед замерзшей реки, чтобы «погиганить» на коньках. Возбужденный и жизнерадостный Ильич уже первый там и задорно выкрикивает: «ну-ка, кто со мной вперегонку»… И вот уже несколько пар ног на славу работают, «завоевывая пространство». А впереди всех Ильич, напрягающий всю свою волю, все свои мышцы, наподобие излюбленных персонажей Джека Лондона, лишь бы победить во что бы то ни стало и каким угодно напряжением сил» [288] .

Если говорить о наиболее характерных свойствах натуры Ленина, то, исходя из ответов Крупской на анкету Института мозга в 1935 году, можно выделить следующее (подтверждаемое данными из мемуаров людей, хорошо знавших Ленина): большая впечатлительность в сочетании с высокой степенью эмоциональности, азартность, целеустремленность, преобладающее настроение — напряженная сосредоточенность. При этом надо отметить быструю утомляемость — Крупская вспоминала, что Ленин быстро уставал при пешеходных прогулках, а также — когда слушал классическую музыку (особенно Вагнера). Был музыкален и имел хорошую музыкальную память. (При этом совершенно не умел рисовать, хотя и проявлял интерес к живописи.) Любил напевать и насвистывать. Любил театр. Очень быстро читал и также очень быстро писал, однако, надо заметить, почерк имел неразборчивый. Крупская особо отмечала, что ленинский почерк становился более четким, когда Ленин писал о чем-то, что его волновало (например, в письмах). Рукописи писал практически без черновиков — сразу набело. Имел прекрасную зрительную память и хорошо ориентировался в незнакомой местности. Не имел страха высоты — в горах любил ходить «по самому краю». Любил быструю езду. В быту был так же прост, как и в общении с людьми. Ел все, что дадут, однако, обладая не совсем здоровым желудком, к некоторым блюдам относился настороженно. (У Ленина, например, была идиосинкразия на землянику.) Любил полевые цветы и весенние запахи. Гимнастикой специально не занимался, но плавал, хорошо катался на коньках, любил ездить на велосипеде. Был азартным грибником и охотником. Физической работой заниматься не любил, но если нужда заставляла — старался все сделать качественно (Крупская вспоминала, что в ссылке Ленин сам починил изгородь, т. к. надеяться было не на кого.) Еще одну отличительную черту характера Ленина отметил А.К. Воронский: «Ленин не любил проигрывать и уступать даже в мелочах. Случилось, что дважды подряд Леонид (один из делегатов Пражской конференции. — А. Б.) обыграл Ленина в шахматы. Ленин отказался играть в третий раз, торопливо поднялся со стула, полусерьезно и полушутливо промолвил: — ну, это не дело мат за матом получать» [289] .