Чтение онлайн

Оппозиция требовала вернуть принцип выборности и разграничить функции партийных организаций и Советов. Надо отдать должное той атмосфере гласности, которая царила на этом съезде, открыто звучали весьма нелицеприятные для партийной верхушки заявления. В частности, будущий лидер группы «демократического централизма» Сапронов (в прошлом — левый коммунист) заявил: «Оппозиция создалась не ради оппозиции, а очевидно сама жизнь вызывает новые потребности, к которым мы должны прислушиваться».

Его поддержал делегат Волин: «В некоторых губерниях слово «коммунист» вызывает глубокую ненависть не только у кулацкого элемента, но подчас и в среде бедняков и середняков, которых мы разоряем» [391] .

Очень много на съезде говорилось о том, что одни органы власти не желают признавать полномочия других органов власти, а бездействие в этом случае Совнаркома, который сосредоточился на издании декретов, ведет лишь к анархии в системе управления. Нередки случаи, когда декреты Совнаркома противоречат распоряжениям Реввоенсовета, и наоборот.

В какой-то степени это говорило о том, что внутри государственного аппарата уже формировалась клановая система и между отдельными группами этой системы уже раскручивалась борьба за влияние и власть. Вряд ли это ускользнуло от внимания Ленина. Но для него методом нейтрализации подобных негативных явлений виделась не «пролетарская демократия», а дальнейшая централизация власти с опорой на контролирующие и репрессивные органы. Угадав настроения вождя, об этом открыто на съезде заявил Л.М. Каганович: «В централизации — все спасение!» [392]

Для Ленина замена централизации демократией (в любых формах) означала начало реставрации буржуазных отношений, ибо партия в эти годы пополнялась в основном мелкобуржуазными (по терминологии Ленина) элементами. В стране с преобладающим крестьянским населением, с крайне люмпенизированным рабочим классом, частные и групповые интересы неминуемо должны были взять верх над идеологией, над социализмом как конечной целью русской революции. Н.А. Бердяев по этому поводу писал: «Ленин не верил в человека, не признавал в нем никакого внутреннего начала, не верил в дух и свободу духа. Но он бесконечно верил, что принудительная общественная организация может создать какого угодно нового человека, совершенного социального человека, не нуждающегося больше в насилии… Он не предвидел, что классовое угнетение может принять совершенно новые формы, не похожие на капиталистические» [393] . Речь, конечно же, шла о диктатуре бюрократического аппарата.

Надо полагать, что как раз это Ленин предвидел. Демократические формы организации власти, по его глубокому убеждению, никогда не мешали всевластию чиновников, и Ленин писал об этом неоднократно, характеризуя буржуазное общество. После социально-политических опытов 1917–1918 годов Ленин признает только один вид демократии: коллективную апелляцию рядовых членов партии к съезду и ЦК. Время внутрипартийной демократии дореволюционного периода прошло, в условиях гражданской войны необходимо максимальное сосредоточение власти в центре, что, однако, не исключает свободу внутрипартийной дискуссии. Во избежание буржуазного перерождения партии он (но не сам, будучи, очевидно, не до конца уверен в правильности этого решения, а устами Зиновьева) предлагает максимально широко открыть доступ в партию рабочим и крестьянским элементам. Зиновьев на VIII съезде заявил, что «после 15 месяцев диктатуры 350.000 членов партии несообразно небольшая цифра» [394] . Этому заявлению предшествовало длительное убеждение однопартийцев в том, «что в отдельных углах руководящий слой становится слоем не рабочим, а слоем служилой интеллигенции советских чиновников, советских и партийных бюрократов, которые иногда соединяют в себе одновременно роль председателя партийного комитета, председателя Совета, председателя чрезвычайки, председателя ревтрибуналов и целого ряда других учреждений» [395] . Сосредоточение огромной власти в руках одного лица, тем более недавно примкнувшего к партии и не имеющего дореволюционного партийного стажа, а иногда и вышедшего из чуждой классовой среды, чревато очень серьезными опасностями, — признает Зиновьев. Однако он лишь декларативно признает наличие проблемы. Никаких реальных механизмов оздоровления внутрипартийной жизни, за исключением привлечения в нее новых членов рабоче-крестьянского происхождения, Зиновьев не предполагает. Его выступление носит явно демагогический характер.

Весьма двусмысленный характер носило выступление по данной теме основного докладчика от группы «демократического централизма» Осинского. Осинский объяснил развитие бюрократизма сосредоточением и законодательных, и исполнительных полномочий в одних руках.

Далее он замечает: «По учению буржуазных правоведов, соединение властей ведет к произволу. Но это имело место только для буржуазной демократии. В рабочей и крестьянской демократии законодательные и исполнительные полномочия могут быть объединены, ибо, если сам трудовой народ держит в своих руках всю власть, если он осуществляет ее через сплошную сеть Советов, то произвол, возникающий из соединения властей, будет произволом над самим собой, а такой «произвол», как известно, никого не пугает. Но все это можно считать правильным лишь при одном предположении: если власть соединяется в руках выборных коллегий, как в первое время это у нас и было» [396] . Таким образом, не выступая против тенденции к дальнейшей централизации системы управления, Осин- ский предлагал сосредоточить власть в руках коллегиальных органов, в том числе и Советов, вернувшись кое в чем к опыту 1918 года. Позднее, на IX съезде, Осинский аргументирует свой тезис: «Коллегия — школа взаимного обучения». (И, добавим, коллегия в какой-то степени помогает осуществлять взаимный контроль.) Осинский убежден, что концентрация власти в руках отдельных органов — неизбежный процесс, но заявляет, что грань концентрации полномочий все же была перейдена.

При этом Осинский категорически против хоть каких- то малейших шагов в сторону расширения избирательного права и уступок мелкобуржуазным партиям. Его предложения сводятся к идее втянуть в государственную работу весь пролетарский авангард, «но и только этот авангард» [397] . Многие организационные идеи Осинского брались Лениным на карандаш, хотя особо близких отношений между ними никогда не было. Вот что пишет об Осинском в своей книге С.А. Павлюченков: «Являясь чрезвычайно инициативной личностью, Осинский вечно влезал в оппозицию, постоянно к чему-то призывал, раскачивал устоявшееся и расшатывал авторитеты. В то же время этим-то он и был ценен: выступая с критикой, загадывая вперед, он брал на себя нелегкий и неблагодарный труд первопроходца во многих делах. После 1918 года Ленин не подпускал Осинского к высшим партийно-государственным должностям, держал на отдалении, в провинции (чаще всего, в должности уполномоченного ВЦИК и председателя гу- бисполкома. — А. Б.), но всегда внимательно выслушивал, точнее — прочитывал, его соображения, поскольку личные беседы у них, как правило, не получались и Осинский предпочитал обращаться к Ленину посредством бумаги и чернил. Благодаря сохранившимся в архивах листочкам записок и писем Осинского выясняется, что он находился у истоков самых фундаментальных и важных мероприятий политики военного коммунизма» [398] . А это говорит о том, что сущность предложений одного из лидеров группы «демократического централизма» сводилась лишь к упорядочиванию организационно-управленческих функций партийно-государственного аппарата, ни в коей степени не выходя за рамки военного коммунизма, и именно по этому пути пошел в 1919–1920 году возглавлявшийся Лениным ЦК. 25 марта 1919 года были созданы Политбюро и Оргбюро ЦК, что предполагало разделение аппарата ЦК для решения чисто государственных и партийных проблем, хотя Политбюро оставалось, без сомнения, высшим партийным органом. Однако, как указывает С.В. Леонов, из 120 вопросов, рассмотренных на первых 15 заседаниях Политбюро, 113 было посвящено государственным, а не партийным проблемам [399] . Пирамида Советов превращалась в декорацию, прикрывавшую партийную диктатуру. Лозунг «Вся власть Советам!», по мнению Ленина, себя исчерпал и более не соответствовал реальной социально-политической обстановке в стране. В самодеятельность масс Ленин больше не верил (если допустить, что он в нее действительно поверил в 1917 году), а контролировать деятельность Советов через партийные организации (фракции) было весьма затруднительно, да и такой контроль не спасал от бюрократизма на местах. Уйти от безобразий бюрократизма Осинский предлагал с помощью административных судов, т. е. органов административного контроля над чиновником, в которые должны быть широко открыты двери всему населению [400] . Как известно, уже в 1920 году органы контроля были реорганизованы и образован Наркомат рабоче-крестьянской инспекции.

На VIII съезде Ленин сделал ценное признание, назвав октябрьский переворот революцией буржуазной: «В октябре 1917 года мы брали власть вместе с крестьянством в целом. Это была революция буржуазная, поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась. Как я уже говорил, только летом 1918 г. началась настоящая пролетарская революция в деревне». (Очевидно, имеется в виду создание комбедов. — А. Б.) [401] Но затем Ленин признает, что революция в деревне была несколько преждевременной, не учитывающей дифференцированный состав крестьянства, и делает вывод: «Нет ничего глупее, как самая мысль о насилии в области хозяйственных отношений среднего крестьянина… Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянина, а к тому, что бы учесть особенные условия жизни крестьянина, к тому, чтобы учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать!» [402] Нет сомнения, что этот тезис был обусловлен пониманием той жесточайшей зависимости, в которой оказалась экономика Советской России, да и само ее существование, от массы среднего крестьянства в условиях гражданской войны. Как только ситуация в 1920 году изменилась, и поддержка крестьян принесла победу над Колчаком и Деникиным, об этом тезисе предпочли забыть, и только новая волна крестьянского движения, а еще более — Кронштадтский мятеж, заставили вновь отказаться от коммунистических экспериментов в деревне.

Мысль о том, что октябрьский переворот был фактически продолжением буржуазно-демократической революции, присутствует и в работе Ленина «К четырехлетней годовщине Октябрьской революции»: «Мы довели буржуазно-демократическую революцию до конца, как никто. Мы вполне сознательно, твердо и неуклонно продвигаемся вперед, к революции социалистической, зная, что она не отделена китайской стеной от революции буржуазно-демократической…»

На восьмом съезде была принята новая программа РКП(б), фактически сохранившая положение о государстве-коммуне. Тем самым военный коммунизм (как особая форма государственного капитализма) признавался временным явлением. В программе подчеркивался классовый характер пролетарского государства и декларировалось право на насилие в отношении «эксплуататоров» и изъятие у них политических прав. В то же время в программе говорилось: «Задача РКП состоит в том, чтобы вовлекать все более широкие массы трудящегося населения в пользование демократическими правами и свободами и расширять материальную возможность этого». Таким образом, в программе в очередной раз декларировалась давняя идея Ленина о возможности сочетания диктатуры в отношении буржуазных классов и демократии для избранного пролетарского меньшинства. По существу, это очень напоминало вывернутую наизнанку античную демократию. Позднее Ленин развил свои идеи в работе «Детская болезнь левизны в коммунизме», признав, что организуемая им модель власти очень напоминает олигархию. Данная модель предполагала, что диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия. Партией же, собирающей ежегодные съезды, руководит ЦК из 19 человек, но текущую работу ведут еще более узкие коллегии — Политбюро и Оргбюро. Юренев в своей книге констатировал: «На 8-м съезде партия, как мы ее привыкли знать — капитулировала перед государством, в конечном счете перед не от нас зависящими обстоятельствами» [403] . Это было признание того, что без слияния с государственными структурами, находясь «над государством», партия осуществлять свои цели просто не могла. Ленин еще более откровенно заявил об этом в своей книге. «Детская болезнь левизны…» была написана в мае 1920 года для своих и западных коммунистов, как обобщение проделанного опыта, но это отнюдь не означало возведение этого опыта в абсолют. Ленин признавал, что его решения каждый раз зависели от конкретных реальных обстоятельств. Хотя потом, уже в сталинские годы, эта работа, как и многие прочие, была канонизирована именно в качестве теоретического труда, обогащающего марксизм.

Написанию этой работы предшествовал IX съезд РКП(б), проходивший в марте-апреле 1920 года под знаком полного разгрома Деникина и Колчака. Победа в гражданской войне считалась уже предрешенной, и на повестке дня основным вопросом становился вопрос дальнейших социально-экономических преобразований в рамках политики военного коммунизма. На съезде присутствовало 715 делегатов (553 — с решающим, и 162 — с совещательным голосом). К этому времени численность партии резко возросла, официальная цифра составляла 611978 членов партии против 313766 накануне VIII съезда. Это был результат всероссийских партийных недель, проведенных во время наступления Деникина на Москву. За этот период партия пополнилась в основном люмпен-пролетарскими элементами, составлявшими основу РККА и низовых Совдепов, и это явственно ощущалось по выступлениям некоторых делегатов. Это были люди, усвоившие азы политграмоты по пресловутой «Азбуке коммунизма» Бухарина и Преображенского и считавшие военно-коммунистические методы наиболее приемлемыми для перехода к «мирному созиданию социализма», запланированному всем ходом исторического процесса. «Раз начавшись, разложение капитализма и рост коммунистической революции не может остановиться, — утверждалось в «Азбуке коммунизма». — Распад капитализма начался… Единственным выходом для человечества является коммунизм» [404] . Подобные тезисы не могли не замыкаться на идею мировой революции, поддерживая в умах иллюзию неизбежности милитаризации экономики и общества. Характерно, что многие проблемы, поднятые на восьмом съезде (в том числе создание в партии условий, исключающих или сводящих к минимуму бюрократизм), даже не были упомянуты в организационном отчете ЦК. Призыв делегата 8-го съезда Н. Скрыпника о необходимости выработки партийного коллективного мнения, ибо партия только в том случае может быть партией, если она коллективно вырабатывает мнение для проведения его в жизнь, оказался гласом вопиющего в пустыне, как и его призывы к широкой гласности внутри партии. Все более и более закреплялась практика принятия важнейших решений узким кругом лиц, и IX съезд еще раз это блестяще подтвердил. Людей, пришедших в партию через гражданскую войну, привыкших приказывать и самим безоговорочно выполнять приказы, такое положение вещей вполне устраивало.

Главная дискуссия на съезде возникла вокруг проблемы единоначалия в управлении промышленностью. Против этого опять выступила группа «демократического централизма» (Сапронов, Осинский, В. Смирнов), и эта оппозиция носила уже не столько технологический, сколько идеологический оттенок. К этому времени децисты завоевали определенные позиции в партии, проведя свою резолюцию на VIII партконференции в декабре 1919 года с призывом к ограничению диктата центральных ведомств и возрождению советской демократии, и закрепив эту победу в решениях VII Всероссийского съезда Советов. Это была оппозиция, учитывающая с одной стороны опасность формирования казарменного коммунизма, с другой — опасность усиления тенденций государственного капитализма в связи с резко возрастающей ролью старых специалистов в процессе возрождения разрушенного гражданской войной производства. И в том, и в другом случае крайне негативной виделась роль партийной бюрократии. Сапронов на IX съезде одним из первых сказал о том, что резолюции съездов (как советских, так и партийных) носят чисто формальный характер и аппаратом партии не выполняются: «И сколько бы ни говорили об избирательном праве, о диктатуре пролетариата, о стремлении ЦК к диктатуре партии, — на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества. Это факт» [405] . Одновременно децисты выступили и против т. н. «профессионалистов» во главе со Шляпниковым с его идеями «орабочи- вания партии» (будущей «рабочей оппозицией»), которые настаивали на сосредоточении управления производством в руках профсоюзов и на совершенно ином уровне взаимодействия профсоюзов с партией и Советами. В отсутствие на съезде Шляпникова, тезисы профессионалистов отстаивал Лутовинов, но донести до делегатов всю остроту проблемы он не смог. Между тем, уже на этом съезде стало ясно, что значительная часть руководства профессиональных союзов, отстаивающая интересы квалифицированных рабочих, будет до конца сопротивляться курсу на милитаризацию труда, проводником которого выступал, прежде всего, Троцкий со своей идеей создания трудовых армий. Логику милитаризации народного хозяйства нагляднее всего обосновал в своем выступлении Милютин: «Я убежден, что у нас военный характер народного хозяйства должен сохраниться, несмотря на то, что контрреволюция разбита… Возвратиться к мирному строительству, к нормальному народному хозяйству — мы не можем. Этот поворот мы не совершим до тех пор, пока социальная революция не победит в международном масштабе. До тех пор не только в смысле военном, не только в смысле мобилизации, но и в смысле работы наших предприятий мы должны будем сохранять военное хозяйство, — точнее: сочетание военного хозяйства и мирного, потому что тыл без войны не может существовать. В этом отношении на длительный период перед нами стоит задача сочетания этих двух форм народного хозяйства, военно-гражданского хозяйства… Мы… хотим при таком положении… найти такие формы сочетания, которые дали бы нашим экономическим ресурсам дальнейший рост» [406] . Подобные настроения вполне устраивали Троцкого, ибо трансформация Красной Армии в сохранившую военную организацию систему людских ресурсов для производственных нужд закрепляла его место в высшем руководстве РКП(б) уже в новых условиях и в новом качестве. В свою очередь, курс на создание трудовых армий породил массовую тенденцию замены партийных комитетов политотделами, что явилось апофеозом бюрократизации партийных структур. По этому поводу Юренев справедливо заметил: «С тонки зрения партийного строительства, а следовательно и оздоровления нашей партии, 9-й съезд был несомненно шагом назад по сравнению с 8-м» [407] .

Этого не могли не заметить многие из делегатов, и неожиданно для ЦК старая проблема отношения «верхов» и

«низов», заявленная еще «децистами» в 1919 году, трансформировалась в проблему роли профсоюзов, ибо профсоюзы в годы гражданской войны превратились в место ссылки всех недовольных официальным курсом ЦК большевиков. За пару лет там сосредоточились кадры старых большевиков-рабочих, активно делавших 1917 год, и они не собирались без боя уступать революционные завоевания народившейся советской бюрократии, хотя сами не до конца понимали всю сложность и неоднозначность ситуации. Недовольство профсоюзной верхушки стимулировала резолюция IX съезда: «Профсоюзы должны взять на себя задачу разъяснения широким кругам рабочего класса всей необходимости перестройки промышленного управления в сторону наибольшей эластичности и деловитости, что может быть достигнуто лишь переходом к максимальному сокращению управленческих коллегий и постепенному введению единоличного управления» [408] . Это сводило роль и задачи профсоюзов, как потом отмечала в своей знаменитой брошюре А. Коллонтай, к средству воспитания масс, но и только [409] . О роли профсоюзов в организации производства не говорилось ни слова. Поэтому можно смело утверждать, что именно решения и резолюции девятого съезда РКП(б) активизировали деятельность профессионалистов и породили группу «рабочей оппозиции», довольно быстро завоевавшую популярность как в рабочей среде, так и среди партийных функционеров с дореволюционным стажем, особенно низшего и среднего звена. Фактически вопрос о роли профсоюзов становится вопросом о формах дальнейшего генезиса коммунистической диктатуры в новых исторических условиях. Позднее Троцкий в письме А.В. Луначарскому от 14 апреля 1926 года признает: «Дискуссия о профсоюзах не была дискуссией о профсоюзах. Партия искала выхода из хозяйственного тупика».