Чтение онлайн

Итак, налицо был кризис партии и революции. Дискуссия по вопросу о роли профсоюзов лишь усугубила его. Выступая на собрании партийного актива Москвы 24 февраля 1921 года, Ленин прямо заявил: «Надо сплотиться и понять, что еще один шаг в дискуссии и мы не партия» [416] . Еще раньше, в январе 1921 года Ленин пишет статью «Кризис партии», в которой обвиняет Троцкого в том, что все разногласия им просто выдуманы, «никаких «новых задач и методов» ни у него, ни у цектранистов» нет. Если надо кого хорошенько обругать и «перетряхнуть», то уже скорее не ВЦСПС, а ЦК РКП за то, что он тезисы Руд- зутака «проглядел», а из-за своей ошибки дал разрастись пустопорожней дискуссии» [417] . Тезисы Рудзутака привлекли внимание Ленина именно потому, что в них отстаивалась ошибочность быстрого огосударствления профсоюзов на том основании, что главной массой членов профессиональных союзов являются беспартийные. В тезисах об этом прямо не говорилось, но логику автора понять не трудно: огосударствление профсоюзов вне партийного контроля могло привести к потере монопольного положения партии в государстве. Именно поэтому в тезисах подчеркивалось, что профсоюзы могут выступать как опора пролетарской диктатуры, как школа коммунизма, но никакого самостоятельного значения вне направляющей идейной работы партии иметь не могут. В своей работе «Еще раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина» Ленин потребовал политического подхода к этой проблеме, что означало сохранение за партией монополии на власть. И Ленин объяснил почему: «Политический подход, это значит: если подойти к профсоюзам неправильно, это погубит Советскую власть, диктатуру пролетариата. (Раскол партии с профсоюзами при условии, что партия неправа, наверняка свалил бы Советскую власть в такой крестьянской стране, как Россия)» [418] . Ленин предельно откровенен в этой работе: «Государство, это — область принуждения. Сумасшествием было бы отрекаться от принуждения, особенно в эпоху диктатуры пролетариата. «Администрирование» и администраторский подход к делу здесь обязательны. Партия, это — непосредственно правящий авангард пролетариата, это — руководитель… Профсоюзы — резервуар государственной власти, школа коммунизма, школа хозяйничанья» [419] .

Таким образом, Ленин опять поднял на щит свою модель преобразования социально-экономических отношений в государстве по схеме «ЦК контролирует партию, партия опекает рабочий класс, а через профсоюзы втягивает в новые социальные и трудовые отношения все непролетарские слои общества». Как раз этой модели и соответствовали тезисы Рудзутака, превратившиеся на X съезде РКП в платформу «десяти» (Ленин, Зиновьев, Томский, Рудзутак, Калинин, Каменев, А. Лозовский, Г. Петровский, Артем (Сергеев) и Сталин). Троцкий пытался на VIII съезде Советов указать на политическую подоплеку выступления Ленина против самостоятельной роли профсоюзов: «Ленин учитывает тот факт, что в профсоюзах происходит… группировка оппозиционно настроенных товарищей». Да, Ленин несомненно учитывал этот факт, но все же его критика как платформы Троцкого — Бухарина, так и всех прочих платформ (особенно — платформы «рабочей оппозиции») носила не конъюнктурный, а принципиальный характер. Он искренне считал, что все предложенные варианты изменения роли профсоюзов в конечном итоге приведут к падению Советской власти. Именно на X съезде он делает знаменательную оговорку: «Теоретически не обязательно принимать, что государственная монополия есть наилучшее с точки зрения социализма» [420] . Тем самым он дает понять, что использование государственного аппарата есть следствие жесткой необходимости, история просто не оставила большевикам иных вариантов. Особенно его беспокоили лозунги «рабочей оппозиции», по поводу которых он заметил: «Синдикализм передает массе беспартийных рабочих, разбитых по производствам, управление отраслями промышленности («главки» и «центры»), уничтожая тем самым необходимость в партии, не ведя длительной работы ни по воспитанию масс, ни по сосредоточению на деле управления в их руках всем народным хозяйством» [421] . И, чтобы усилить аргументацию своих тезисов, он делает ссылку на высказывания американских синдикалистов, посетивших Советскую Россию: «А в самом деле, без партии управлять пролетариатом нельзя» [422] . Скорее всего, это был или вольный перевод, или фантазия самого Ленина, но то, что ему пришлось апеллировать к мнению американских синдикалистов (чего бы раньше он себе никогда не позволил) говорит о том, в какой трудной ситуации приходилось Ленину отстаивать свои взгляды. На X съезде он впервые столкнулся с массовой критикой организационной линии ЦК со стороны значительной части рядовых членов партии, в том числе и старых большевиков, чьи настроения выплескивались в выступлениях представителей оппозиционных группировок. Главным их лозунгом было: «Долой привилегированную касту коммунистической верхушки, долой лжекоммунистов!» Стоит отметить, что из 694 делегатов съезда с решающим голосом 534 человека (77,5 %) были впервые избраны на партийный съезд. Они представляли те многочисленные социальные группы, пополнившие партию после 1917 года и имевшие, как правило, весьма скудный идеологический багаж. Среди них было много недовольных тем, что реальность отличается от той примитивной (но весьма привлекательной) модели коммунистического генезиса, которую рекламировала «Азбука коммунизма». Именно поэтому они охотно аплодировали резким выступлениям представителей оппозиции, но, привыкшие за время гражданской войны к жесткой дисциплине, голосовать предпочитали за линию ЦК. Эти люди принадлежали уже к другой партии, где не принято было иметь собственное мнение, а, тем более, его афишировать.

Парадоксальным образом ситуацию разрядил Кронштадтский мятеж, сплотивший делегатов съезда против общей опасности мелкобуржуазной контрреволюции. Хотя, как верно отмечает Павлюченков, события в Кронштадте во многом были спровоцированы внутрипартийной борьбой между сторонниками Зиновьева, контролировавшими питерскую организацию, и сторонниками Троцкого Раскольниковым и Батисом, возглавлявшими кронштадтских коммунистов. Антитроцкистская агитация усилила анархистские настроения среди матросов и подорвала авторитет кронштадтских коммунистов. Еще раньше, в сентябре 1920 года внутрипартийная дискуссия среди финских коммунистов, проживавших в качестве эмигрантов в Петрограде, спровоцировала ряд молодых коммунистов на террористический акт против старых членов финского ЦК.

Отправка части делегатов X съезда в качестве добровольцев на подавление Кронштадтского мятежа несколько разрядила ситуацию на съезде, но это не делает менее интересным содержание критики, предъявленной верхушке партии представителями оппозиционных групп, как и предложения по выходу из кризиса, зафиксированные в проектах резолюций децистов и рабочей оппозиции.

Особый интерес представляет распространенная на съезде брошюра А.Коллонтай «Рабочая оппозиция», в которой утверждалось: «За рабочей оппозицией стоят пролетарские массы, или точнее: рабочая оппозиция это классово-спаянная, классово-сознательная и классово-выдержанная часть нашего промышленного пролетариата, которая считает, что нельзя подменять великую творческую силу пролетариата в деле строительства коммунистического хозяйства формальной вывеской диктатуры рабочего класса» [423] . Впервые после 1918 года на съезде РКП прозвучала апелляция к творческим силам пролетариата. Часть старых большевиков продолжала мыслить марксистскими категориями, что вело к некоторой идеализации и т. н. рабочего класса, и возможных путей выхода из кризиса. По мнению Коллонтай, основная область классового творчества — это создание новых хозяйственно-производственных форм, но как раз от этого рабочий класс руководством партии был отчужден. В брошюре Коллонтай острая и справедливая критика партийных верхов соседствовала с абсолютно не соответствующими ситуации предложениями выхода из кризиса: «Широкая гласность, свобода мнений, свобода дискуссий, право критики внутри партии и среди членов производственных союзов — таков решительный шаг к упразднению системы бюрократизма» [424] . Разумеется, подобные предложения на фоне разворачивающихся по всей стране крестьянских восстаний и активизации эсеровских и меньшевистских организаций (из числа нераспустившихся и продолжающих борьбу) не могли восприниматься всерьез даже теми, кто разделял критический настрой брошюры. Это была своеобразная экстраполяция свобод буржуазной демократии на всю систему внутрипартийных отношений, противоречащая большевистской традиции: свобода дискуссий и критики не возбранялась, но только до принятия руководством (ЦК) определенных решений, которые подлежали неукоснительному выполнению. По этому поводу Ленин заявил: «Мы — не дискуссионный клуб».

Теперь членов партии призывали не останавливаться и перед этим табу, признавая возможным и критику решений верхушки партии. «Рабочая оппозиция» напрямую обвинила ЦК в авторитарных тенденциях. В ситуации, когда партия большевиков слилась с аппаратом государственного управления, допущение свободы мнений и свободы дискуссий фактически означало свободу оппозиционных группировок не только в партии, но и в профсоюзах, и в государственном аппарате, что могло быть первым шагом к расколу РКП(б) и возрождению многопартийности. Однако лидеры «рабочей оппозиции», как и лидеры децистов утверждали, что они не против диктатуры партии, они лишь против того, что эта диктатура обретает черты диктатуры определенного круга лиц, а рядовым членам партии достается роль простых исполнителей воли Центра. Смелее всех оказался лидер децистов Сапронов, который еще на IX съезде осмелился обратиться лично к Ленину: «Тов. Ленин, против вашей теоретической подготовки, против ваших знаний никто не спорит, и теоретически слишком трудно с вами вести здесь дискуссии. Но все-таки позвольте нам, невеждам, задать вам вопрос. Если вы идете по этой системе, думаете ли вы, что в этом будет спасение революции? Думаете ли вы, что в машинном послушании все спасение революции?» [425]

Подчиниться авторитету Ленина старые большевики, а за ними и наиболее активная часть партии, еще могли. Подчиниться режиму личной власти отдельных членов руководства партии — категорически отказывались. На этой почве в 1920–1921 годах возникло немало внутрипартийных конфликтов.

Об этом еще в 1920 году писал и Юренев: «Ни для кого не секрет, что в результате постепенного отрыва Центра от масс в нашей партии не малую роль стала играть политика личного режима, личных усмотрений и т. д. и т. д. При смещениях работников, совершаемых зачастую по настоянию того или другого влиятельного партийного или советского чиновника, смещаемому почти никогда не сообщалось о мотивах этой операции. Выходило нечто вроде отставки по 3-му пункту [426] . На конференции устами т. Зиновьева Центральный Комитет вынужден был гласно заявить: «Я знаю, что имеют место и такие случаи, когда бывают репрессии при распределении, например, или мобилизации. Нужно, чтобы репрессия была обсуждена соответствующей инстанцией, когда человеку прямо сказано: ты провинился в таком-то деле, хочешь исправиться, работай столько и столько в таком-то месте. Против такой репрессии никто возражать не будет. Против личного режима мы должны объявить самую упорную борьбу» [427] .

Именно критика режима личной власти отдельных руководителей, основанного на бюрократизации партийного и советского аппаратов, была признана на X съезде правильной с точки зрения его опасности для партийного строительства в новых условиях. Ленин признал, что в критике со стороны и децистов, и «рабочей оппозиции» есть верные замечания, к которым нельзя не прислушаться. Поэтому X съезд и принял резолюции о необходимости сохранения внутрипартийной «рабочей демократии». Однако в целом позиция сторонников Шляпникова и Коллонтай была признана «синдикалистским и анархистским уклоном» в партии. Что особо обеспокоило Ленина? В своем выступлении на съезде он заявил, что если «тов. Коллонтай жирным шрифтом пишет: «Недоверие к рабочему классу (разумеется, не в области политической, а в области хозяйственно-творческих способностей класса) — вся суть тезисов, подписанных нашими руководящими верхами», — то это на тему о том, что они-де настоящая «рабочая» оппозиция. На 36 странице той же брошюры есть еще более яркое выражение этой мысли: «Рабочая оппозиция» не должна идти, да и не может идти, на уступки. Это не значит звать к расколу…». «Нет, ее задача иная. Даже в случае поражения на съезде — оставаться внутри партии и шаг за шагом твердо отстаивать свою точку зрения, спасая партию и выправляя ее линию» [428] .

Думается, что именно этот тезис брошюры Коллонтай вызвал особую тревогу Ленина и послужил одной из главных причин принятия знаменитой резолюции «О единстве партии», запрещающей всякую фракционную деятельность внутри РКП(б). Казалось, еще недавно, на VIII съезде партии, Зиновьев утверждал: «Оппозиция — вещь законная. Никто против этого ничего не имеет. Съезд для того и созываем, чтобы каждая группа нашей партии сказала свое мнение» [429] .

Теперь в резолюции «О единстве партии» было заявлено: «Необходимо, чтобы все сознательные рабочие ясно сознали вред и недопустимость какой бы то ни было фракционности, которая неминуемо ведет на деле к ослаблению дружной работы и к усиленным повторным попыткам примазывающихся к правительственной партии врагов ее углублять разделение и использовать его в целях контрреволюции.

Использование врагами пролетариата всяких уклонений от строго выдержанной коммунистической линии с наибольшей наглядностью показало себя на примере кронштадтского мятежа, когда буржуазная контрреволюция и белогвардейцы во всех странах мира сразу выявили свою готовность принять лозунги даже советского строя, лишь бы свергнуть диктатуру пролетариата в России, когда эсеры и вообще буржуазная контрреволюция использовала в Кронштадте лозунги восстания якобы во имя Советской власти против Советского правительства в России [430] . Такие факты доказывают вполне, что белогвардейцы стремятся и умеют перекраситься в коммунистов и даже «левее» их, лишь бы ослабить и свергнуть оплот пролетарской революции в России» [431] .

За два года ситуация резко изменилась. Резолюции X съезда свидетельствовали и о качественном изменении кадрового состава партии, и о постепенном осознании новой исторической ситуации, и о новом понимании роли руководящих органов в условиях послевоенного партийного и хозяйственного строительства. Партия становилась частью государственного механизма, прощаясь по дороге к поставленным социально-экономическим целям с большевистскими традициями. Но тем самым она вообще теряла свойства политической партии.

Между тем руководство РКП(б) сохранило структуру (или было «построено», как выразился на XII съезде партии Л.Б. Красин) подпольной организации, отчужденной от самой партии. Этого противоречия как раз и не учел Ленин, он не учел, что в условиях, когда партия растворилась в государственном аппарате, резолюция «О единстве партии» создает фундамент для авторитарной диктатуры одновременно и в рамках партии, и в рамках государства, что ведет к огромной концентрации власти, исключающей любую демократию. Впоследствии это явление назовут тоталитаризмом. Вряд ли Ленин сам стремился к такого рода диктатуре, его роль лидера сложилась исторически и была подкреплена авторитетом создателя партии. Но для Ленина к этому моменту было свойственно весьма своеобразное понимание внутрипартийной демократии. Как уже отмечалось выше, он понимал ее как право апелляции рядовых членов партии (равно как и членов ЦК) к высшему органу (съезду) в случае возникновения разногласий по жизненно важным вопросам. Когда на X съезде Рязанов внес предложение вообще запретить выборы на съезд по платформам, Ленин резко выступил против: «Я думаю, что пожелание т. Рязанова, как это ни жаль, неосуществимо. Лишить партию и членов ЦК права обращаться к партии, если вопрос коренной вызывает разногласия, мы не можем. Я не представляю себе, каким образом мы можем это сделать! Нынешний съезд не может связывать чем-либо выборы на будущий съезд: а если будет такой вопрос, как, скажем, заключение Брестского мира? Вы ручаетесь, что не может быть таких вопросов? Ручаться нельзя. Возможно, что тогда придется выбирать по платформам… Если наша резолюция «О единстве» и, конечно, развитие революции нас сплотит, то выборы по платформам не повторятся. Урок, который мы получили на этом съезде, не забудется. Если же обстоятельства вызовут коренные разногласия, можно ли запретить вынесение их на суд всей партии? Нельзя!» Вопрос был только в том, что число старых большевиков, способных отстаивать свою точку зрения и апеллировать к партии, стремительно сокращалось. Партия качественно изменилась уже к 1921 году. Теперь в партии доминировал люмпен. Очевидно, на подобные нюансы Ленин просто не обращал внимание. Он жил борьбой конкретной минуты, в период кризиса 1921 года резолюция «О единстве» помогла ему овладеть ситуацией, а большего в тот момент и не требовалось. О том, что ситуация может измениться с помощью данной резолюции, он вряд ли задумывался. Правда в том, что Ленин не был теоретиком. Как говорилось выше, это был эмпирик и игрок, исходивший при принятии решений из данности каждой новой ситуации. Но анализ на уровне теории давался ему с большим трудом, к тому же именно в эти месяцы резко ухудшается состояние его здоровья. Ему необходимо было сохранить существующую модель отношений между руководством партии и ее низами, и он сделал это. Судя по всему, он считал эту модель оптимальной, особенно в условиях частичной реставрации капитализма. Он всерьез воспринял угрозу буржуазного перерождения, о возможности которой заявили сменовеховцы. В своем выступлении на XI съезде партии он заявил: «Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны, надо сказать прямо. История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная… Сменовеховцы выражают настроения тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики. Это — основная и действительная опасность». Как верно подметили некоторые исследователи, на этом съезде ни сам Ленин, ни делегаты съезда ни разу не упомянули слова «термидор», хотя об угрозе буржуазного перерождения говорили много. Это говорит о том, что эта угроза ассоциировалась с утратой политической власти в условиях нэповского эксперимента, но никак не с перерождением верхушки партии. А возвращение к демократическим принципам 1917–1918 годов, по мнению Ленина, делало эту угрозу реальной, так как крестьянство получало определенное экономическое влияние, которое легко могло перерасти и в политическое. Ситуация изменилась, удержать власть в крестьянской стране можно было только монополизировав власть. Ленин адекватно оценивал реальное положение вещей. Ему удалось изолировать и дискредитировать «рабочую оппозицию», воспользовавшись корпоративной узостью ее лозунгов. В резолюции «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии» было заявлено о неправильной постановке вопроса об отношениях между партией и широкими беспартийными массами, приводящей к подчинению партии беспартийной стихии, что было признано коренным отступлением от марксизма. Пропаганда идей «рабочей оппозиции» была признана несовместимой с принадлежностью к Российской Коммунистической партии. Однако «рабочая оппозиция», формально подчинившись решениям съезда, сохранила организации в Донбассе, Москве, Самаре, Омске, Перми, Николаеве и некоторых других городах. Лидер «рабочей оппозиции» Шляпников, избранный членом ЦК (очевидно, чтобы он был на виду и под контролем) пытался продолжать отстаивать свои взгляды, апеллируя к советской системе 1918 года. В августе 1921 года Ленин попытается на совместном пленуме ЦК и ЦКК исключить Шляпникова из ЦК и из партии, но потерпит в этом вопросе поражение (не хватит трех голосов), а это говорит о том, что в верхах партии еще сохранялись большевистские традиции внутрипартийной демократии и ленинская тактическая линия поддерживалась далеко не всеми членами ЦК.