Чтение онлайн

Наиболее показательны в этом отношении записки П.А. Кропоткина, повествующие о конфронтации между властью и учащейся молодежью в 1870-х годах. «Все молодое поколение огулом признавалось «неблагонадежным», – писал Кропоткин, – и потому старшее поколение боялось иметь что-нибудь общее с ним. Каждый молодой человек, проявлявший демократические симпатии, всякая курсистка были под тайным надзором полиции и обличались Катковым как крамольники и внутренние враги государства… По малейшему подозрению в политической неблагонадежности студента забирали, держали его по году в тюрьме, а потом ссылали куда-нибудь подальше на «неопределенный срок», как выражалось начальство на своем бюрократическом жаргоне» [91] . Кропоткин сообщает в своих мемуарах, что «заветной мечтой Александра Второго… было основать где-нибудь в степях отдельный город, зорко охраняемый казаками, и ссылать туда всех подозрительных молодых людей. Лишь опасность, которую представлял бы такой город с населением в двадцать – тридцать тысяч политически «неблагонадежных», помешала царю осуществить его поистине азиатский план» [92] . Трудно сказать, насколько эти сведения соответствуют действительности, но в любом случае они свидетельствуют о глубоком неблагополучии в отношениях между образованным обществом и властью, если этому охотно верили.

Контрреформы Александра Третьего еще более усугубили это неблагополучие. Земство было лишено статуса общественных органов самоуправления, а его служащие превращены в государственных чиновников и взяты под контроль полиции. Тот же Кропоткин сообщает, что уже в 1896 году «одна помещица, муж которой занимал видное положение в одном из земств, пригласила на свои именины восемь народных учителей… На другой день… явился к ней урядник и потребовал список приглашенных учителей для рапорта по начальству. Помещица отказала. «Ну, хорошо, – сказал урядник, – я сам дознаюсь и отрапортую. Учителя не имеют права собираться вместе. Если они собирались, я обязан донести» [93] .

Произвол власти порождал антигосударственные настроения и, как следствие, правовой нигилизм. Если вам позволительно так обращаться с нами, то почему нам нельзя то же самое делать по отношению к вам? В русских революционных кругах убийство Александра Второго называли казнью – и это далеко не случайно.

Основой интеллигентского мироощущения становится нонконформизм, который принимал иногда самые причудливые формы. «Русская действительность» превратилась в штамп, которым пытались оправдать свое пьянство, разврат, воровство. Отторжение реальной жизни логически вело к попыткам встать над нормами повседневности, к психологической и психической ущербности, к комплексу неполноценности. Отсюда – и та необычайная популярность Ницше в России конца XIX века, особенно в среде российской люмпен-интеллигенции. Но тот же нонконформизм лежал в основе и политической радикализации определенной части образованного общества. И чем более психологический нонконформизм личности был подкреплен интеллектуальным осмыслением причин ущербности окружающего ее мира, тем более у этой личности было шансов пополнить собою ряды революционеров.

Биографии многих большевиков весьма типичны в этом отношении, давая образчики ярко выраженного нонконформизма.

П.Г. Смидович в своей автобиографии так описывает гимназические годы: «Классическая гимназия в годы самой глубокой реакции. Сухие педагоги, добивающиеся чинов, ограниченные областью латинских и греческих учебников, невежественные, без чести и самоуважения, – они ломали походя все живое в детях. Рядом с ними другие, с человеческими лицами, но страха ради прятавшие глубоко в себе все человеческое. Естествознание – это запретная область. Те же обедни и всенощные, под строгими глазами начальства. Унижение и карцер. А в наших душах – в одном классе были все время Малиновский (Богданов) и Руднев (Базаров) – зрела глубокая ненависть ко всему официальному, презрение ко всему насильственному строю» [94] .

Для Н.А. Милютина само мещанское общество послужило источником «прозрения»: «Встречи со всеми этими людьми очень рано выработали во мне резкий протест против всего строя тогдашней жизни, где на моих глазах одни безобразно самодурничали, а другие голодали и жили, как звери» [95] .

Но нонконформизм сам по себе еще не делает из человека бунтаря, революционера. Нужен психологический настрой на борьбу, на отчуждение от общества в целом. Мартын Лядов был исключен из 3-го класса гимназии с тройкой по поведению за то, что обругал инспектора. Михаил Ольминский с пятого класса гимназии мечтал о революции и зачитывался подпольной литературой. В 16 лет под влиянием знаменитого покушения Соловьева на Александра Второго он покупает револьвер и учится стрелять. Разумеется, далеко не все большевики проявляли в столь ранние годы бунтарские наклонности, но, тем не менее, приведенные выше примеры весьма показательны. Один из первых соратников Ульянова-Ленина, М.А. Сильвин, откровенно признавался в своих мемуарах: «Позже, уже взрослым, мне случалось иногда вспоминать детство в интимных беседах с тем или иным близким другом, вышедшим из той же среды. Впечатления были общие: ни одной радостной черты, ни одного сладкого воспоминания. Здесь, вероятно, и родилась та злая радость отрицания и та страшная беспощадность, которую отметил еще Герцен в психологии разночинцев – интеллигентов своего времени, людей революционных замыслов и разрушительных нигилистических устремлений» [96] .

Несколько иначе проявлялся нонконформизм у рабочих, чаще всего это было связано с осознанием своей социальной неполноценности. Воспоминания рабочего А. Фролова, достаточно откровенные и красочные, дают некоторое представление о процессе «осознания»: «Мне почему-то казалось, что если бы рабочие захотели стать чистенькими и прилично одетыми, их бы всюду принимали, они бы многое увидели, многому научились и с ними, признав их за людей, стали бы считаться. Мысль хорошо одеться, быть умнее хозяев, пробраться к ним и быть ими принятым, как равный, а потом вдруг сказать: вот видите, я среди вас не хуже вас, а я рабочий, почему же вы нас не считаете за людей? – Эта мысль не давала мне покою» [97] .

Если для большинства рабочих образ жизни их хозяев был лишь предметом зависти («Вот живут-то! – говорили рабочие, тяжело вздыхая. – Один бы день пожить так и умереть» [98] ), то для Фролова главным было изменение своего «я», стремление убить в себе комплекс неполноценности. В своих мемуарах он признается: «Меня тянуло к интеллигенции. Мне нравилась в ней всегдашняя внешняя чистота, белизна рук и особое умение вести разговоры, не похожие на наши – рабочие. Книжки, которые они носили под мышкой, говорили мне, что эти люди знают очень многое. Мне было стыдно перед ними, что я рабочий и свое рабочее происхождение я тщательно скрывал от моих праздничных и вечерних друзей… С этим новым кругом моих праздничных друзей я первый раз в жизни попал в театр. Я плакал при исполнении «Парижских нищих», «Двух сироток», «За монастырской стеной»… Мое увлечение театром было настолько сильно, что я дня не пропускал, чтобы не быть на галерке. Не было денег, – я проникал контрабандой. Гремела музыка, сверкали бриллианты, толпились блестящие, как пуговицы, офицеры; в тончайших материях утопали красивые, не похожие на наших, женщины. А мужчины! Изящные, надушенные, холеные. В ложах мои глаза часто видели моего хозяина, окруженного и штатскими, и военными. Не от игры, а скорее от закипающей злобы в груди я плакал в театре… Сама жизнь говорила мне, что, если я хочу вместо галерки сесть в ложу рядом с хозяином, я должен уплатить за нее мой месячный заработок. А чтобы мне сравняться в уменьи так же красиво говорить, как они, я должен учиться» [99] .

Подобные настроения чаще всего вели в вечерне-воскресные школы для рабочих, что и произошло в случае с А. Фроловым. Далее следовал подпольный кружок и вступление в революционную (чаще всего – социал-демократическую) организацию. Эта схема была наиболее распространенной в конце 1890-х – начале 1900-х годов. Причем причастность к революционному движению, к некоей возвышенной цели, участие в «делании истории», вызывали у многих из адептов социал-демократии чувство превосходства над миром обыденных людей. Свидетельство тому – воспоминания Лазаря Кагановича: «Мои наблюдения за мелкобуржуазными мещанскими слоями отталкивали меня от мещанской ограниченности людей из мелкобуржуазных слоев, всегда спешащих куда-то, захваченных мелкими делишками, всегда в страхе – как бы не опоздать, как бы чего не потерять – прибыли ли, карьеры, заработка побольше, или уважения у власть имущих и богатых знакомых, особенно если они связаны какими-либо взаимными интересами или выгодными деловыми операциями и делишками. Видно было, что у этих людей нет иных целей, тем более больших общественных целей. Они производили впечатление людей, боящихся прежде всего потерять или не найти свою счастливую личную судьбу, свое личное устройство, о котором они всю жизнь мечтают, но которое они большей частью никогда не находят. В конце концов, эти мещане, не видя связей между личным и общественным, примирялись с существующим положением. Жизнь большей их части сводилась к мелким мещанским накоплениям, хотя бы немного деньжат и вещичек, которые их спасли (бы) от жалкой жизни» [100] .

Для нонконформиста-революционера был неприемлем весь этот мир вещных отношений, базирующихся на своекорыстном интересе. С его точки зрения, буржуазная добродетель есть ложь и лицемерие, буржуазная система ценностей в принципе аморальна, ибо ставит вещные отношения выше человека. Люди, принимающие этот мир таким, каков он есть, не осознавая того, находятся по ту сторону добра и зла. Благополучие «буржуазного» человека обеспечено ценой эксплуатации сотен и тысяч людей, а иногда и ценой загубленных жизней, потому оно не может быть праведным. Раннехристианский мотив нестяжательства обрел свою вторую жизнь в российской литературе XIX века, «низвергая нормы» обыденной жизни, – как верно заметил Н.А. Бердяев. Духовность стала атрибутом революционного нонконформизма, но это было возможно лишь до тех пор, пока революция оставалась символом. Классовая борьба и революция рассматривались как инструмент Прогресса, а общественный Прогресс как стержень исторического процесса. Прогресс неодолим, следовательно, самодержавие (которое с некоторых пор ассоциировалось с буржуазным миропорядком) обречено.

Вот примерная цепь рассуждений нонконформиста-революционера, позволяющая ему в полном согласии с собственной совестью находиться в состоянии войны с целым миром (в том случае, если от рассуждений он переходил к делу и присоединялся к революционному подполью). И не только в русской литературе можно найти образчики мироощущения революционеров-нонконформистов. Джек Лондон, например, изложил логику революционного нонконформизма устами Эрнста Эвергарда, героя романа «Железная пята»: «Поверьте, мы не разжигаем ненависти. Мы говорим, что классовая борьба – это закон общественного развития. Не мы несем за нее ответственность, не мы ее породили. Мы только исследуем ее законы, как Ньютон исследовал законы земного притяжения» [101] .

Примерно так же оценивал борьбу классов французский историк Гизо, признавая, что это не теория и не гипотеза, а реальность общественной жизни.

К объективности в оценке общественных процессов призывали (но совершенно с другой точки зрения) и оппоненты революционеров из числа апологетов буржуазной демократии. Наиболее последовательным в своей критике социалистов был Гюстав Лебон, книги которого были известны в России. Лебон называл социалистов непригодным для полезного употребления отбросом, людьми, которые не нашли себе места в современной цивилизации. Для Лебона и его единомышленников характерно чисто утилитарное восприятие мира, в котором господствует материальный интерес, основанный на праве частной собственности. Лебон видит в социализме исключительно психологические основания, а именно комплекс неполноценности нонконформистской интеллигенции, руководствующейся только «книжной и элементарной логикой». Реальный мир построен и держится на совсем иных основаниях, важнейшей составной частью которых является собственнический инстинкт. «Это чувство сложилось веками и всегда встанет несокрушимой стеной перед всякой серьезной попыткой коллективизма» [102] . Показательно то акцентированное презрение, с которым Лебон говорит о нонконформистской интеллигенции: «Неудачники, непонятые, адвокаты без практики, писатели без читателей, аптекари и доктора без пациентов, плохо оплачиваемые преподаватели, обладатели разных дипломов, не нашедшие занятий, служащие, признанные хозяевами негодными, и т. д. – суть естественные последователи социализма» [103] . Это высказывание несет в себе характерное отношение буржуа к абстрактному знанию, в котором он не видит пользы и смысла. Таким образом, можно констатировать, что за социалистическими и антисоциалистическими взглядами стояли и разные психические структуры личности, разные мироощущения. Одни хотят жить как все и стремятся к достатку и жизненным благам, другие хотели бы переделать этот мир на основании своих представлений о социальной справедливости и общественном прогрессе.