Чтение онлайн

Затем Ульянов и большинство «стариков» отправляются в Сибирь, а в «Союзе» в течение 1897 года взгляды «молодых» оформляются в довольно стройную и не чуждую логике концепцию, получившую наименование «экономизма». Печатным органом питерских «экономистов» стала газета «Рабочая мысль» (№ 1 появился в октябре 1897 года), в редакцию которой вошли А.А. Якубова, К.М. Тахтарев и В.Н. Катин-Ярцев. «Рабочая мысль» пропагандировала борьбу за повышение заработной платы и улучшение условий труда. В редакционной статье первого номера газеты говорилось: «Пусть рабочие ведут борьбу, зная, что борются они не для каких-то будущих поколений, а для себя и своих детей, пусть помнят, что каждая победа, каждая пядь, отбитая у врага, есть пройденная ступень лестницы, ведущей к их собственному благополучию» [122] .

Логика «экономизма» на первое место ставила постепенность. В России рабочий класс еще слаб, плохо организован, еще не готов к политической борьбе, поэтому «желательна та борьба, которая возможна, а возможна та, которую ведут рабочие в данную минуту». Исходить из реальных возможностей, а не из доктринальных постулатов – эта мысль многим тогда показалась здравой. Не отрицая в принципе значения политической борьбы, «Рабочая мысль» отождествляла последнюю с борьбой за легальные возможности, в том числе возможности, проистекающие из общественного характера земского самоуправления.

Когда первый номер «Рабочей мысли» попал в руки Ульянова, тот пришел в полное недоумение, но посчитал все это недоразумением. Однако через некоторое время его сестра пересылает в Шушенское текст программного документа (скорее всего, черновика) наиболее умеренной части «экономистов», более известного под именем «Credo». На этот раз Ульянов реагировал бурно. К этому моменту (в течение второй половины 1897 года) он успел написать работу «Задачи русских социал-демократов» и переправить ее в Европу, где она вышла уже в 1898 году отдельной брошюрой с предисловием П.Б. Аксельрода. В этой работе Ульянов прямо указал на главную близлежащую цель социал-демократии в России – завоевание политической свободы и демократизацию политического и общественного строя в России. И что же он вынужден читать в ответ? – «Для русского марксиста исход один: участие, т. е. помощь экономической борьбе пролетариата и участие в либерально-оппозиционной деятельности».

К этому времени взгляды Ульянова претерпели определенную эволюцию. В процессе написания двух своих работ – «Развитие капитализма в России» и «Задачи русских социал-демократов» он совершенно другими глазами начинает смотреть на сущность происходящих в стране социально-экономических и политических процессов. На это указывает Ингерфлом, но он ошибается, полагая, что Ленин перестает мыслить классовыми категориями. Если в «Задачах…» Ульянов признает самостоятельное политическое значение царизма, то только в качестве пережитка феодального общества. Но он уже не рассматривает российскую монархию как инструмент буржуазного классового господства, а это уже шаг вперед. В «Развитии…» Ульянов пересматривает свои прежние взгляды на природу крепостнических пережитков, которые в своих ранних работах он объяснял кратковременностью пореформенного периода и архаичностью политико-правовой системы самодержавия [123] . Теперь все это объясняется характером русской аграрной системы, в которой невероятным образом переплетаются элементы феодального и капиталистического укладов. Ульянов признает, что торговый и ростовщический капитал играет огромную роль в русской деревне, задерживая при этом расслоение крестьянства на сельскую буржуазию и сельский пролетариат. (Надо, однако, задать вопрос: а насколько была возможна чистота подобных процессов в русской деревне? Ингерфлом здесь проходит мимо проблемы.) Ульянов вынужден признать исключительную живучесть старых аграрных отношений в России, которые под влиянием «русского капитализма» лишь деформируются, но не собираются уступать место новым, более прогрессивным отношениям. Отсюда – сомнения в потенциях «русского капитализма», который бы сам по себе обеспечил социальные преобразования на европейский лад. Вспомним, что о том же самом писал в 1882 году В.П. Воронцов! Правда, у В.И. Ульянова совершенно другой подход: дело не в неразвитости внутренних рынков и отсутствии внешних, а в том комплексе общественных отношений, которые порождает царизм и которые со времен Добролюбова принято именовать «азиатчиной».

Нельзя не согласиться с Ингерфломом и в другом: у молодого Ульянова постепенно меняются взгляды на роль социал-демократической партии в рабочем движении. В «Проекте и объяснении программы социал-демократической партии», написанном в тюрьме в 1896 году, Ульянов признает задачей с.-д. партии «помогать… борьбе русского рабочего класса развитием классового самосознания рабочих, содействием их организации, указанием на задачи и цели борьбы» [124] . В «Задачах русских социал-демократов» говорится уже о непосредственном руководстве: «Практическая деятельность социал-демократов ставит себе… задачей руководить классовой борьбой пролетариата и организовывать эту борьбу» [125] .

В 1895 году Аксельрод убеждал Ленина в незрелости русского пролетариата и необходимости политического лидерства буржуазии. В 1897 году Ульянов подходит к проблеме иначе: если русский рабочий класс еще не созрел для политической борьбы, то еще менее готова к ней русская буржуазия. По мысли Ульянова, в этой ситуации роль политического лидера должна взять на себя социал-демократическая партия.

Однако до поры до времени остается открытым вопрос об уровне самосознания самого пролетариата. В процессе полемики с «экономистами» Ульянов осознает необходимость разобраться в сущности понятий. Ингерфлом особо подчеркивает, что в момент написания «Задач» Ульянов «продолжает представлять рабочий класс соответствующим надеждам, возлагаемым на него теорией, чем-то внешним по отношению к самодержавию», имеющим к тому же врожденный иммунитет против всякого компромисса с рабской психологией. [126]

Дошедшие до Ульянова сведения о том, с какой легкостью идеи «экономизма» проникли в рабочую среду и покорили ее, заставляют его усомниться в правильности того образа, который он рисовал еще два года назад. Парадоксально, но в эти же годы категория «рабочий класс» вызывает большие сомнения у Эдуарда Бернштейна, пытающегося переосмыслить ключевые положения марксизма с точки зрения «экономической целесообразности». Бернштейн пишет работу «Классы и классовая борьба», в которой есть ссылка на книгу Туган-Барановского «Теоретические основы марксизма». Бернштейн полностью согласен с ним в следующем: «Маркс употребляет понятие класс в двух совершенно различных значениях: то в значении социально-экономическом, то в смысле политически-социальном, причем в основу класса (очевидно, как понятия. – А.Б.) в первом случае кладется характерный признак совершенно объективного свойства, а именно признак статики данной группы, если можно так выразиться, признак ее объективного «бытия», во втором же случае главным и существенным признаком класса является субъективное «сознание» группы людей» [127] . В реальности же рабочий класс в той совокупности значений, которую постулировал Маркс, есть не что иное, как теоретическая абстракция.

Для Ленина же рабочий класс превращается в универсальную категорию, смысловое содержание которой все время зависит от конкретного исторического или теоретического контекста. Но теоретическая полемика с «экономистами», часть которых апеллировала к выводам Бернштейна, стимулировала идейную эволюцию Ульянова и позволила довести логическую цепочку промежуточных выводов до смыслового завершения.

В своем знаменитом «Протесте российских социал-демократов» (август 1899 г.) Ульянов апеллирует к следующему тезису Аксельрода: «Рабочее движение не выходит из тесного русла чисто экономических столкновений рабочих с предпринимателями и само по себе, в целом, лишено политического характера, в борьбе же за политическую свободу передовые слои пролетариата идут за революционными кружками и фракциями из так называемой интеллигенции» [128] . Указывая на обоснованность таких взглядов, Ульянов добавляет от себя: «Русские социал-демократы должны приложить все усилия к тому, чтобы осуществилась другая перспектива, излагаемая П.Б. Аксельродом в таких словах: «Другая перспектива: социал-демократия организует русский пролетариат в самостоятельную политическую партию, борющуюся за свободу частью рядом и в союзе с буржуазными революционными фракциями… частью же привлекая прямо в свои ряды или увлекая за собой наиболее народолюбивые и революционные элементы из интеллигенции» [129] .

Отталкиваясь от этого тезиса Аксельрода, Ульянов начинает создавать собственную концепцию партии. В небольшой, неопубликованной в то время статье «Наша ближайшая задача» (осень 1899 года) можно обнаружить мысли, в достаточной степени объясняющие смысл последующей деятельности Ульянова: «Борьба рабочих становится классовой борьбой лишь тогда, когда все передовые представители всего рабочего класса всей страны сознают себя единым рабочим классом и начинают вести борьбу не против отдельных хозяев, а против всего класса (курсив источника. – А. Б.) капиталистов и против поддерживающего этот класс правительства. «Всякая классовая борьба есть борьба политическая», – эти знаменитые слова Маркса неверно было бы понимать в том смысле, что всякая борьба рабочих с хозяевами всегда бывает (курсив источника. – А. Б.) политической борьбой. Их надо понимать так, что борьба рабочих с капиталистами необходимо становится (курсив источника. – А. Б.) политической борьбой по мере того, как она становится классовой борьбой. Задача социал-демократии состоит именно в том, чтобы посредством организации рабочих, пропаганды и агитации… превратить их стихийную борьбу… в борьбу всего класса…» [130]

Если мы проследим за логикой рассуждений Ульянова и пойдем чуть дальше в своих выводах, то обнаружим, что именно здесь находится закладной камень большевизма. Партия Ульянову нужна, чтобы рабочая масса организовалась в класс, ибо без политической борьбы нет осознания классовых интересов, а, следовательно, нет и класса. Отсюда логически вытекает, что рабочий класс остается классом до того момента, пока существует марксистская рабочая партия, организующая рабочих на политическую борьбу. Подобная трактовка позволяет свести на «нет» то противоречие в Марксовой интерпретации рабочего класса, на которое обратил внимание Бернштейн. Вольно или невольно Ульянов приходит к выводу, что именно социал-демократическая партия должна своей деятельностью сорганизовать рабочий класс в единое целое, превращаясь при этом в его системообразующий элемент. А потому функции, которые Ульянов ранее приписывал рабочему классу, экстраполируются теперь на партию.

Стоит отметить, что сама категория «рабочий класс», о чем уже говорилось выше, постепенно из вполне определенного понятия превращается в некий многозначный символ, ибо в разном контексте Ульянов-Ленин вкладывал в эту категорию различное смысловое содержание. Об этом пойдет речь дальше. Поэтому было бы ошибкой считать, что Ульянов стремится поставить знак тождества между классом и партией. Концептуально этот вопрос в тот период, скорее всего, Ульяновым решен не был. Он просто старался адекватно реагировать на историческую ситуацию. Понять логику мышления Ульянова – значит понять природу истоков большевизма. Ингерфлом, например, пришел к выводу, что «для Ленина самодержавие концентрирует все формы угнетения и все преграды развитию, а партия совмещает в себе, в отсутствие социальных классов, все формы сопротивления всем способам угнетения» [131] . Иначе говоря, партия для Ульянова есть инструмент организации контрвласти с целью в дальнейшем инициировать гражданскую войну. В данном случае явно прослеживается логика шахматиста.