Чтение онлайн

Трудно сказать, был ли прав Ройтер, утверждая, что корпорации могут позволить себе платить более высокую зарплату без повышения цен. Руководители предприятий упорно отказывались открывать свои бухгалтерские книги. Вместо этого они, как правило, уступали требованиям о скромном повышении заработной платы, после чего повышали цены на свои товары и перекладывали расходы на оплату труда на плечи потребителей. Тогда и позже лидеры профсоюзов неохотно соглашались на подобный компромисс. Начиная с 1948 года профсоюзы пошли на дальнейший компромисс, согласившись на включение в годовые контракты положений о COLA (соглашения о стоимости жизни). В них использовались показатели инфляции, чтобы автоматически корректировать заработную плату. При этом профсоюзы отказались от эффективных попыток влиять на ценообразование. Эта модель ежегодных соглашений о зарплате и ценах — почти всегда в сторону повышения — отражала важную реальность, которая доминировала в экономике и политике послевоенных лет: устоявшиеся группы интересов в конечном счете соглашались идти навстречу друг другу, в лучшем случае на словах учитывая потребности неорганизованных слоев населения. Последующие трудовые переговоры, особенно в обрабатывающей промышленности, привели к аналогичным результатам в 1950-х годах.

Трудовые договоры военных лет, конца 1940-х и 1950-х годов также предоставляли постепенно растущему числу членов профсоюзов лучшие льготы: медицинское страхование, страхование жизни, оплачиваемые отпуска и пенсии по старости. Взносы работодателей в эти планы перекладывались на плечи потребителей в виде повышения цен. Это были важные преимущества для тех американских рабочих, в основном мужчин, занятых в крупных отраслях обрабатывающей промышленности, таких как производство стали, резины и автомобилей, которые их получили. Однако улучшение льгот могло быть и смешанным благословением: некоторые работники чувствовали себя «запертыми» и поэтому боялись искать работу в других местах. Кроме того, небольшие корпорации обычно не имели ресурсов для предоставления таких льгот своим работникам, а работники, не состоящие в профсоюзе, не обладали достаточным влиянием, чтобы требовать их. Пропасти, которые исторически разделяли американских рабочих — профсоюзных и невоенных, антикоммунистов дома и в одном профсоюзе, квалифицированных и неквалифицированных, работающих полный и неполный рабочий день, мужчин и женщин, производственников и непроизводственников, белых и чёрных, — если и расширялись, то с течением времени.

Кроме того, становилось все более очевидным, что эти достижения, как и положения о COLA, были достигнуты ценой более масштабных идей. В 1945 году многие американские либералы надеялись, что окончание войны приведет к расширению социальных программ «Нового курса», включая распространение социального обеспечения на миллионы работников без покрытия, таких как официантки, домашняя прислуга и сельскохозяйственные рабочие. Либералы также поддерживали федеральную помощь образованию, повышение минимальной заработной платы и даже некоторую форму медицинского страхования, предоставляемого государством. Некоторые проявляли интерес к защите гражданских прав меньшинств. [107] Многие лидеры профсоюзов оставались официально приверженными этим либеральным программам, а рабочие-«синие воротнички» продолжали активно голосовать за либеральных кандидатов-демократов; было бы неверно утверждать (как делали некоторые), что «труд» отказался от своей политической программы. Но видение становилось все более тусклым. Все больше и больше профсоюзные лидеры концентрировались на обеспечении лучших частных льгот. 1940-е годы, время значительного расширения государственного социального обеспечения во многих западноевропейских странах, фактически закрепили приватизацию социального обеспечения в Соединенных Штатах. В 1948 году почти половина американских рабочих все ещё не имела федерального пенсионного обеспечения. А те, кто имел, сильно переживали, что инфляция может снизить покупательную способность их пенсий. [108]

Кроме того, после Второй мировой войны профсоюзы развивались очень медленно. Такие лидеры, как Ройтер и глава Американской федерации труда (АФТ) Джордж Мени, не вдохновляющий, но проницательный и трудолюбивый бюрократ, как могли эффективно маневрировали как за столами переговоров, так и в качестве лоббистов, добиваясь улучшения трудового законодательства. Но профсоюзное движение не поспевало за ростом рабочей силы. В 1950 году в профсоюзах состояло 15 миллионов человек, что лишь немногим больше, чем в 1945 году. В профсоюзах тогда состояло лишь 31,5% работников несельскохозяйственного сектора, что на 4% меньше, чем в 1945 году. К 1960 году в профсоюзах состояло 17 миллионов членов, но только 31,4 процента от более многочисленной несельскохозяйственной рабочей силы.

Основными причинами этого срыва и последующего стремительного сокращения профсоюзов были структурные и политические. Вторая мировая война, способствовавшая огромному росту производства, увеличила занятость и, соответственно, рост членства в профсоюзах в тяжелых отраслях, которые начали объединяться в профсоюзы ещё в 1930-х годах. Однако в конце 1940-х и в 1950-е годы эти отрасли экономики развивались лишь медленно. После 1945 года рост все больше происходил в сфере труда белых воротничков и услуг. Работники этих профессий были разбросаны, часто в относительно небольших компаниях. Многие из них работали неполный рабочий день. Тысячи трудноорганизованных замужних женщин среднего возраста то входили в состав рабочей силы, то выходили из неё. Все больший процент американцев трудился в быстро развивающихся южных и западных районах, многие из которых были враждебны к организаторам профсоюзов. Добавьте ко всем этим структурным реалиям традиционные проблемы, с которыми сталкивались профсоюзные активисты, — расовую и сексуальную дискриминацию в профсоюзах, межэтническую вражду, сопротивление многих белых воротничков американцам в организации труда, решительность антипрофсоюзных бизнес-групп и политиков, раскалывающее влияние антикоммунизма времен холодной войны внутри страны — и вы начнёте понимать, в каком тупике оказались профсоюзные организации, а также либеральная политика в Соединенных Штатах после 1945 года.

Четыре конфликта конца 1940-х годов высветили проблемы, с которыми сталкивался организованный труд в то время. В первом из них несколько профсоюзных лидеров столкнулись с разгневанным президентом Трумэном. Президент, либеральный «новый курсовик», обычно поддерживал требования «синих воротничков» о переменах. Но его огорчили забастовки в январе 1946 года, которые, по его мнению, угрожали его усилиям по реконверсии, и он встревожился, столкнувшись с забастовками шахтеров два месяца спустя и железнодорожников в мае. [109] Трумэн не смог предотвратить забастовку шахтеров, но он был полон решимости остановить железнодорожников. Поезда, в конце концов, были жизненно важны для американской экономики, как для пассажирских, так и для грузовых перевозок, в те дни, когда ещё не было широко распространено движение по супермагистралям.

После нескольких недель препирательств с перевозчиками и двадцатью профсоюзами железнодорожников Трумэн думал, что ему удалось достичь соглашения. Но лидеры двух крупнейших профсоюзов, А. Ф. Уитни из Братства железнодорожных машинистов и Алванли Джонстон из Братства машинистов локомотивов, отказались подчиниться. Оба они были старыми друзьями президента, который привел их в Овальный кабинет за три дня до окончания забастовки и прочел им лекцию: «Если вы думаете, что я буду сидеть здесь и позволю вам связать всю страну, то вы чертовски сумасшедшие». Уитни извинился: «Мы должны пройти через это, господин президент. Наши люди требуют этого». В ответ Трумэн дал им сорок восемь часов на достижение соглашения. «Если вы этого не сделаете, я возьму железные дороги под контроль от имени прав ительства». [110]

Когда рабочие все же вышли на забастовку, Трумэн, пожалуй, разозлился так, как ни один американский президент последнего времени. В пятницу, 24 мая, он ворвался на заседание кабинета министров и объявил, что отправится на Капитолийский холм и будет добиваться принятия чрезвычайно драконовского закона. Этот закон позволил бы ему призывать забастовщиков в армию, не обращая внимания на возраст и количество иждивенцев, если забастовка грозила создать чрезвычайную ситуацию в стране. Трумэн даже поручил помощникам подготовить речь, которая должна была прозвучать по радио вечером того же дня. Речь была практически иррациональной, в ней он порицал патриотизм «эгоистичных профсоюзных лидеров», таких как Уитни, Джонстон, Мюррей и другие, которых он также связывал с коммунизмом. «Все до единого забастовщики и их демигог [sic] лидеры жили в роскоши, работали, когда им заблагорассудится, и получали зарплату в четыре – сорок раз больше, чем солдаты, участвующие в боевых действиях». Проект Трумэна завершался словами: «Давайте вернём страну народу. Давайте вернём транспорт и производство на рабочие места, повесим несколько предателей и сделаем нашу страну безопасной для демократии». Чарльз Росс, старый друг и пресс-секретарь Трумэна, был «в ужасе» от этой тирады. Кларк Клиффорд, главный советник Трумэна по вопросам политики, вспоминал, что это был «несомненно, один из самых экспрессивных документов, когда-либо написанных президентом». [111]

Россу и другим удалось успокоить Трумэна, и его радиообращение в тот вечер было решительным, но сдержанным. Тем не менее, он настоял на том, чтобы отправиться на Капитолийский холм на следующий день, и к тому времени все уже знали о его намерениях. Когда он вошёл в Палату представителей, ему аплодировали стоя, после чего он изложил свои жесткие предложения. Когда он уже почти закончил, его главный советник по трудовым вопросам Джон Стилмен сообщил Клиффорду, находившемуся в предбаннике в зале заседаний Палаты представителей, что профсоюзы согласились на условия, предложенные президентом. Клиффорд написал записку об этом соглашении и передал её Трумэну, который сделал паузу, а затем прочитал её под гром аплодисментов. Клиффорд и другие считали это победой Трумэна, который отказался от своих требований принять законодательные меры. Но многие либералы и лидеры профсоюзов были глубоко напуганы. New Republic, ведущий либеральный журнал, назвал послание Трумэна в Конгресс «самым злобным антипрофсоюзным законом, когда-либо представленным американским президентом». [112]

Если железные дороги были важны, то уголь был жизненно важен для экономики в 1946 году. Он по-прежнему приводил в движение 95 процентов локомотивов и обеспечивал 62 процента электроэнергии. Трудовые и управленческие конфликты уже давно сказывались на угольной промышленности, которая к 1940-м годам правильно воспринимала вполне реальную угрозу нефти. Джон Л. Льюис, глава шахтеров, был упорным, неустанным и успешным защитником безопасности, повышения зарплаты и льгот для сокращающегося числа шахтеров, которым удалось выжить в условиях упадка отрасли. В отличие от Ройтера и многих других рабочих лидеров того времени, он не верил в то, что правительство, в том числе и либералы, будет надежно поддерживать интересы рабочих, и даже во время войны без колебаний призывал своих сторонников к забастовке. [113] Они часто так и делали, потому что шахтеры любили и верили ему: во многих домах шахтеров висели только две фотографии Джона Л. Льюиса и Девы Марии. Историк Джозеф Гулден заметил: «Для американцев 1930–1940-х годов угольные забастовки Льюиса были таким же ежегодным ритуалом, как первая встреча с земляным боровом или президент, бросающий первый бейсбольный мяч в сезоне». [114]

Льюис был свирепым, громоздким и величественным мужчиной, чьи льдистоголубые глаза смотрели на людей из-под огромных и кустистых бровей. Он говорил раскатистым, театральным тоном, изобилующим библейскими фразами, и ему было все равно, кого оскорблять. В 1937 году он назвал не менее известную фигуру, чем вице-президент Джон Гарнер, «играющим в покер, пьющим виски, подкупающим рабочих, злобным стариком». В другой раз он сказал, что «у АФЛ нет головы; её шея просто выросла и покрылась волосами». Льюис жаждал власти и охотно пользовался ею на протяжении многих лет. «Когда мы контролируем добычу угля, — говорил он, — мы держим в своих руках жизненно важные элементы нашего общества… Я могу сжимать, выкручивать и тянуть до тех пор, пока мы не добьемся неизбежной победы». К 1946 году его стали бояться. Трумэн ненавидел Льюиса, считая его «рэкетиром», и направил против него, а также против железнодорожников свою диатрибу в Конгрессе от 25 мая. [115]