Большие надежды. Соединенные Штаты, 1945-1974
Шрифт:
Расистские модели, установленные в то время, сохранялись ещё долго после того, как деятельность по защите гражданских прав изменила многое в Америке: перепись 1990 года показала, что в Левиттауне (Лонг-Айленд), население которого превышает 400 000 человек, было всего 127 афроамериканцев. Соединенные Штаты, жаловались тогда чернокожие, стали нацией «шоколадных городов и ванильных пригородов». [187]
Критика расовой политики в Левиттауне сильно возмущала строителя. «Негры в Америке, — объяснял Уильям Левитт,
187
Фраза, приписываемая музыкальному исполнителю Джорджу Клинтону, написана Корнелом Уэстом в New York Times Book Review, Aug. 2, 1992.
пытаются сделать за 400 лет то, чего евреи в мире не смогли полностью достичь за 600 лет. Как у еврея у меня нет места в уме и сердце для расовых предрассудков. Но… Я понял, что если мы продадим один дом негритянской семье, то 90 или 95 процентов наших белых клиентов не будут покупать этот дом. Это их позиция, а не наша… Наша позиция как компании такова: мы можем решить жилищную проблему или попытаться решить расовую проблему, но мы не можем совмещать эти два направления». [188]
188
David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 141.
Защита Левитта, конечно, была холодным утешением для чернокожих. Но он, безусловно, был прав в отношении отношения белых. Другие застройщики и риелторы, опасаясь оспаривать подобные взгляды, поступали так же, как Левитт. Расовая сегрегация американских кварталов была практически повсеместной, особенно в новых пригородах, и её было труднее изменить, чем любой другой аспект расовых отношений. Она отражала культурно сильное желание людей иметь соседей, похожих на себя — как по классу, так и по расе. Большинство послевоенных пригородных поселков действительно были однородны в экономическом плане: будь то стабильный рабочий класс, как в Левиттауне, средний класс, как в большей части Парк-Фореста, или высший средний класс.
Критики были несправедливы, выделяя застройщиков пригородов как главную причину последующего упадка городов, особенно тех центральных районов города, которые стали свалкой для нищих меньшинств. Действительно, пригороды лишили многие города, особенно на Востоке и Среднем Западе, людей среднего класса и городской налоговой базы. Торговцы в центре города с горечью жаловались на новые пригородные комплексы и торговые центры. Так же поступали и кинооператоры центральных городов, которые потеряли бизнес уже в 1947 году: пригороды (и современный бэби-бум, из-за которого люди сидели дома), а не телевидение, убили кинодворцы в центре города. [189] Но жилищное строительство имеет долгую историю, и рост пригородов происходил бы в более процветающую послевоенную эпоху как с FHA, VA, так и без предпринимателей вроде Левиттов. [190] Это объясняется тем, что люди, которые могут себе это позволить — а в послевоенное время их было гораздо больше, — естественно, хотят иметь вокруг себя много пространства. Одни переезжали в Левиттауны, чтобы получить больше дома за деньги, другие — чтобы избежать городских проблем, третьи — чтобы найти новые и лучшие школы. Большинство стремилось к уединению и автономии; они не были «конформистами». [191]
189
Douglas Gomery, «Who Killed Hollywood?», Wilson Quarterly (Summer 1991), 106–11.
190
Herbert Gans, The Levittowners: Ways of Life and Politics in a New Suburban Community, rev. ed. (New York, 1982), 408–13.
191
Там же, 408–9.
Левиттовцы, а также другие люди, которые миллионами переезжали в пригороды в послевоенные годы, в конечном счете, сделали это в поисках более удовлетворительной семейной жизни. Большинство из них были очень рады, что сделали это. Как заключил один проницательный ученый, Левиттаун «позволяет большинству его жителей быть теми, кем они хотят быть — сосредоточить свою жизнь вокруг дома и семьи, быть среди соседей, которым они могут доверять, найти друзей для совместного проведения досуга, участвовать в организациях, которые обеспечивают общительность и возможность быть полезными другим». [192] Один из жителей Лонг-Айленда Левитт спустя сорок семь лет вспоминал, как волновался при переезде из меблированной квартиры в Бруклине. «Мы были горды», — вспоминал он. «Это было замечательное сообщество — и остается таковым до сих пор». [193]
192
Там же, 413.
193
New York Times, Jan. 28, 1994.
Стремление к удовлетворительной семейной жизни действительно оказалось сильным в послевоенные годы. Уже в 1940 году уровень брачности, который был низким в тяжелые времена 1930-х годов, пошёл вверх. [194] Их пик пришёлся на 1946 год, когда свои клятвы произнесли 2,2 миллиона пар. Этот рекорд продержался тридцать три года. Хотя затем этот показатель немного снизился, он оставался высоким до начала 1950-х годов. Уровень разводов, который довольно стабильно рос с 1900 года, достиг рекордных значений в 1945–46 годах, после чего резко снизился и оставался низким до середины 1960-х годов. [195] Это был поразительный, неожиданный разворот, казалось бы, долгосрочной тенденции.
194
Уровень брачности определяется здесь, как и в переписи населения, как количество браков в год на 1000 незамужних женщин в возрасте 15 лет и старше. В 1939 году этот показатель составлял 73,0, в 1940 году — 82,8, в 1942 году — 93,0, а в 1946 году — 118,1. В период с 1947 по 1951 год уровень брачности колебался от 106,2 до 86,6, после чего медленно снизился до уровня конца 1930-х годов к 1958 году.
195
Используемое здесь определение уровня разводов, данное переписью населения, — это количество разводов в год на 1000 замужних женщин. В 1939 году он составлял 8,5, в 1942 – 10,1, в 1946 – 17,9, в 1947 – 13,6, в 1951 – 9,9, а с 1953 по 1963 год — от 8,9 до 9,6.
Последовавший за этим бэби-бум стал, пожалуй, самой удивительной социальной тенденцией послевоенной эпохи. Демографы, зная о долгосрочном снижении рождаемости в США (и в других городских индустриальных странах), полагали, что относительно небольшая когорта, родившаяся в 1920-х годах, и очень небольшая когорта, родившаяся в годы депрессии, не приведут к буму в 1940-х и 1950-х годах. Поэтому они ожидали, что после войны произойдет лишь кратковременный всплеск деторождения. [196] Однако в 1942 и 1943 гг. рождаемость («дети из увольнительных») выросла. А затем: бум. В мае 1946 года, через девять месяцев после Дня Победы, рождаемость выросла с февральского минимума в 206 387 до 233 452. В июне они снова выросли, до 242 302. К октябрю их число составило 339 499, и они происходили рекордными темпами. Лэндон Джонс, историк этого бума, отмечает, что «крик младенца был слышен по всей стране». [197] К концу года родилось рекордное число детей — 3,4 миллиона, что на 20% больше, чем в 1945 году. Они появились на свет как раз вовремя, чтобы способствовать продажам новой книги, одной из самых успешных издательских историй в стране: «Книга здравого смысла по уходу за младенцами и детьми» Бенджамина Спока, доктора медицины.
196
Easterlin, Birth and Fortune, 48.
197
Jones, Great Expectations, 11.
Дети продолжали рождаться: 3,8 миллиона в 1947 году, 3,9 миллиона в 1952 году и более 4 миллионов каждый год с 1954 по 1964 год, когда бум окончательно сошел на нет. Уровень рождаемости — расчетное количество живорожденных на 1000 человек населения — колебался между 18,4 и 19,4 в год в период с 1932 по 1940 год. В 1947 году они выросли до послевоенного пика в 26,6, самого высокого с 1921 года, затем оставались на уровне 24,0 и выше вплоть до 1959 года, а в 1964 году все ещё составляли 21,0, после чего показатели упали до уровня 1930-х годов. Общее число детей, родившихся в период с 1946 по 1964 год, составило 76,4 миллиона, или почти две пятых населения, составлявшего в 1964 году 192 миллиона человек.
Историки и демографы предложили целый ряд объяснений этому удивительному прерыванию долгосрочных тенденций. Одна из гипотез рассматривает его как результат стремления к «нормальной жизни» сразу после войны. Это объяснение не объясняет ни роста в начале 1940-х годов, ни его продолжительности после 1946 года до начала 1960-х годов. Вторая теория указывает на пропаганду военного времени, проводимую Управлением военной информации и другими правительственными агентствами, которые призывали американцев к увеличению численности населения. Однако это объяснение склонно рассматривать людей как инструмент и преуменьшает глубину тоски молодых людей по браку и детям. Третья гипотеза объясняет послевоенный бум, рассматривая его как часть стремления американцев к психологической безопасности (а мужчин — к удержанию женщин дома) в условиях страхов и напряженности атомной эпохи холодной войны. Эта точка зрения также является одновременно легкой и конспирологической. [198]
198
Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 64–68; Randall Collins and Scott Cottrane, Sociology of Marriage and the Family, 3d ed. (Chicago, 1991), 164–66; Elaine Tyler May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York, 1988); and May, «Cold War—Warm Hearth: Politics and the Family in Postwar America», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 153–81.
На самом деле бум произошел в основном благодаря решениям, принятым в эти годы двумя разными группами американцев. Первая, сыгравшая главную роль в послевоенном буме, — это пожилые американки, которых Депрессия и Вторая мировая война заставили повременить с замужеством и воспитанием детей. Рождаемость среди женщин этой группы значительно возросла после 1945 года. Вторая группа, на которую пришлась заметная продолжительность бума, состояла из более молодых людей, которым в конце 1940-х годов было около двадцати лет. Эти люди чаще вступали в брак, чем молодые люди в 1930-е годы; к 1960 году 93% женщин старше 30 лет были замужем или состояли в браке, в то время как в 1940 году этот показатель составлял 85%. Они, как правило, выходили замуж моложе; средний возраст вступления в брак для женщин снизился с 21,5 года в 1940 году до 20,1 года в 1956 году. Они чаще заводили детей: 15% замужних женщин оставались бездетными в 1930-х годах, в то время как в 1950-х — только 8%. И рожали они раньше: первые дети появлялись в среднем через тринадцать месяцев после заключения брака к концу 1950-х годов, в то время как в 1930-х годах этот срок составлял в среднем два года. [199] Бум был вызван не тем, что у родителей были огромные семьи, а тем, что многие люди решили жениться молодыми, быстро создать большую семью и быстро завести двух, трех или четырех детей.
199
Jones, Great Expectations, 23–35.
Почему эти группы вели себя так, как вели? Поведение пожилых родителей довольно легко понять: лишённые Депрессией «обычной» семейной жизни, они стремились «наверстать упущенное» в 1940-е годы. Младшая когорта, особенно те, кто достиг детородного возраста в 1950-х годах, часто не помнила таких лишений, но, похоже, жаждала брака и детей. Эта тоска, по-видимому, была особенно глубокой среди мужчин; ведь именно на женщин ложилось основное бремя воспитания детей. Но большинство женщин, похоже, тоже были довольны своими решениями в то время. Возможно, многие из этих молодых людей стремились к семейной близости, чтобы справиться с давлением все более сложного и бюрократизированного мира.