Чтение онлайн

Жизнь чернокожих американцев в конце 1940-х годов, как и жизнь более поздних иммигрантов, в среднем также улучшилась. Отчасти благодаря быстрой механизации производства хлопка в начале 1940-х годов, которая в конечном итоге лишила работы миллионы фермеров, а отчасти благодаря открытию промышленных рабочих мест на Севере во время военного бума, около миллиона чернокожих (наряду с ещё большим количеством белых) переехали с Юга в 1940-х годах. Ещё 1,5 миллиона негров покинули Юг в 1950-х годах. Это была массовая миграция за столь короткий срок — один из самых значительных демографических сдвигов в истории Америки — и зачастую она была мучительно напряженной. [40] Чернокожий писатель Ральф Эллисон писал в 1952 году о полчищах негров, которые «устремились с Юга в оживлённый город, как дикие домкраты в коробке, сорвавшиеся с пружин — так внезапно, что наша походка стала похожа на походку глубоководных ныряльщиков, страдающих от перегибов». [41]

Тем не менее, многие из мигрантов постепенно извлекли для себя небывалые выгоды. За время войны число негров, занятых на производстве, выросло с 500 000 до 1,2 миллиона. Процент чернокожих женщин, работавших в качестве домашней прислуги — до войны это была одна из немногих профессий, которую они могли получить, — за тот же период сократился с 72 до 48. Чернокожие продвинулись и на других фронтах, которые в ретроспективе кажутся незначительными, но в то время представляли собой заметные достижения. В 1944 году чернокожий репортер впервые был допущен на президентскую пресс-конференцию; в 1947 году чернокожие наконец-то получили доступ на пресс-галерею Сената. [42] Отчасти благодаря юридическому давлению со стороны Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) Верховный суд в 1944 году объявил вне закона «белые праймериз» — уловку, которая позволяла штатам Юга исключать чернокожих из всех важных первичных выборов демократов. [43] В 1946 году суд вынес решение против сегрегации на транспорте, участвующем в межгосударственных перевозках. [44] В 1945 году Брэнч Рикки из «Бруклин Доджерс» подписал контракт с чернокожей звездой бейсбола Джеки Робинсоном, выступавшим во второстепенной лиге. Подразумевалось, что если он будет достаточно хорош, то станет первым негритянским игроком в современной истории, который будет играть в Большой лиге. В 1947 году он так и сделал, начав звездную карьеру в бруклинской команде. [45]

Многие из этих изменений произошли потому, что их потребовали сами чернокожие. Ещё в 1941 году А. Филип Рэндольф, глава негритянского профсоюза носильщиков спальных вагонов, пригрозил «маршем на Вашингтон», если федеральное правительство не предпримет мер против разгула дискриминации в вооруженных силах и при найме на работу по государственному контракту. Чтобы предотвратить марш, президент Рузвельт уступил и издал указ, запрещающий подобное обращение. Он также создал Комиссию по справедливой практике трудоустройства (FEPC) для контроля над ситуацией. Указ был широко распространен, но смелость Рэндольфа, тем не менее, побудила чернокожих к дальнейшим протестам. «Питтсбургский курьер», ведущая чернокожая газета, требовала «двойного V» во время войны, победы над фашизмом и империализмом за рубежом и над расизмом дома. Лидеры движения за гражданские права понимали, что рядовые чернокожие становятся все более беспокойными и озлобленными. Рой Уилкинс, лидер NAACP, в 1942 году писал одному из активистов: «Это очевидный факт, что ни один негритянский лидер, имеющий свой электорат, не может сегодня предстать перед своими членами и попросить полной поддержки войны в свете той атмосферы, которую создало правительство». [46] Волна протеста действительно росла: членство в NAACP, безусловно, самой важной организации по защите гражданских прав, за время войны увеличилось с 50 000 до 450 000 человек.

Изучавшие «негритянскую проблему» в начале 1940-х годов возлагали большие надежды на потенциал этой волны. Особенно это чувство охватило ученых, сотрудничавших с Гуннаром Мюрдалем, шведским социологом, опубликовавшим в 1944 году «Американскую дилемму». Это было получившее широкую известность исследование расовых отношений в Соединенных Штатах, опубликованное на сайте. «Дилемма», по мнению Мюрдаля, проистекает из исторического конфликта между «американским кредо» демократии и равенства и реальностью расовой несправедливости. Мирдаль убедительно доказал силу этой несправедливости, определив «порочный круг» предрассудков и дискриминации, жертвами которого стали чернокожие жители Соединенных Штатов. Однако он верил в американские идеалы и с оптимизмом смотрел в будущее. Негры, утверждал он, больше не могут рассматриваться как «терпеливое, покорное большинство. Они будут постоянно становиться все менее „приспособленными“. Они будут организовываться для защиты и нападения. Они будут становиться все более и более громогласными». Белые, добавил он, несомненно, будут сопротивляться переменам. «Белый человек может унизить негра; он может помешать его амбициям; он может уморить его голодом». Но у белых «не хватит моральной стойкости, чтобы сделать порабощение негра законным и одобренным обществом. Против этого выступают не только Конституция и законы, которые можно изменить, но и американское кредо, прочно укоренившееся в сердцах американцев». Со времен Реконструкции, — писал Мюрдаль, — «не было больше оснований ожидать фундаментальных изменений в расовых отношениях в Америке, изменений, которые повлекут за собой развитие в сторону американских идеалов». [47]

Оглядываясь назад, можно понять, что «Американская дилемма» имела свои недостатки как анализ. Прежде всего, Мюрдаль и его соавторы были слишком позитивны, слишком оптимистичны в отношении потенциала «американского кредо». Оказалось, что белые расовые предрассудки и структурная дискриминация обладают огромной силой. Во-вторых, Мирдаль предполагал, что белые возглавят процесс перемен: как и большинство людей 1940-х годов, он недооценил ярость и решимость чернокожих, которые стремились взять дело в свои руки. Как восклицал чернокожий герой Эллисона в романе «Человек-невидимка», «ты страдаешь от необходимости убедить себя, что ты существуешь в реальном мире, что ты часть всех звуков и страданий, и ты бьешь кулаками, проклинаешь и клянешься, чтобы они [белые] узнали тебя». [48] В 1940-е годы это происходило нечасто, но в 1960-е годы, когда сторонники «чёрной силы» вытеснили белых из движения за гражданские права, это произошло.

Мюрдаль также принял традиционно нелестные взгляды на афроамериканскую культуру. «Практически во всех своих отклонениях, — писал он, — культура американских негров не является чем-то независимым от общей американской культуры Она представляет собой искаженное развитие или патологическое состояние общей американской культуры». В «Американской дилемме» выражалось сожаление по поводу «высокого уровня негритянской преступности», а также «суеверия, личностных трудностей и других характерных черт, которые в основном являются формами социальной патологии». Мюрдаль заключил: «Американским неграм как отдельным людям и как группе выгодно ассимилироваться в американской культуре, приобрести черты, которые ценятся доминирующими белыми американцами». [49]

Во время расовых столкновений 1960-х годов «Американская дилемма» столкнулась с растущей критикой со стороны активистов и ученых, которые оспаривали оптимизм Мюрдаля в отношении белого либерализма, а также его негативные высказывания о некоторых аспектах афроамериканской культуры. Однако в середине и конце 1940-х годов исследование получило практически безоговорочную похвалу. У.Э.Б. Дю Буа, самый выдающийся чернокожий историк и интеллектуал страны, назвал книгу «монументальным и непревзойденным исследованием». Так же поступили и другие чернокожие лидеры — от социолога Э. Франклина Фрейзера, чья критика чёрной культуры низшего класса повлияла на аргументы Мирдала, до романиста Ричарда Райта, чья горькая автобиография «Чёрный мальчик» вышла в 1945 году. Выдающиеся белые интеллектуалы — богослов Рейнхольд Нибур, социолог Роберт Линд, историк Генри Стил Коммагер — были единодушны в этом одобрении. Почти единодушная поддержка послания Мюрдаля отражала растущие ожидания либералов в отношении расового и этнического прогресса после окончания войны.

В этой атмосфере надежды активисты, выступающие за расовую справедливость, в середине и конце 1940-х годов добивались перемен по нескольким направлениям. Одним из фронтов была десегрегация армии. Некоторые чернокожие, например Баярд Растин, отказались от призыва — отчасти по пацифистским соображениям, отчасти в знак протеста против «Джима Кроу» в вооруженных силах. За свою несдержанность он попал в тюрьму. Однако большинство американских негров были готовы и хотели воевать: они составили 16% американцев, призванных в вооруженные силы во время войны, хотя их доля в населении составляла всего 10%. Около миллиона негров служили с 1942 по 1945 год. Но они сталкивались с дискриминацией на каждом шагу. Военно-морской флот принимал негров только для выполнения мелких работ, часто в качестве столовых. Армия принимала негров, но создавала сегрегированные учебные лагеря и подразделения и отказывалась готовить негров в офицеры. В армии также считали, что негры — плохие бойцы, и не решались отправлять их в бой. Военный министр Стимсон объяснил, что чернокожие должны служить под началом белых офицеров, потому что «лидерство ещё не заложено в неграх, и сегодня заставлять офицеров вести в бой цветных людей — значит навлечь беду на обоих». [50]

К 1944 году протесты чернокожих — для Рэндольфа и других руководителей военная десегрегация была главным приоритетом — оказали скромное влияние на вооруженные силы. Военно-морской флот медленно продвигался к созданию интегрированных подразделений. Армия, испытывавшая нехватку кадров во время битвы в Арденнах в декабре 1944 года, привлекала чернокожих к боевым действиям, что дало положительные результаты. Но сегрегация в армии сохранялась, и расовая напряженность стала интенсивной. «Боже мой! Боже мой!» — воскликнул начальник штаба армии генерал Джордж Маршалл, — «Я не знаю, что делать с этим расовым вопросом в армии». Он добавил: «Скажу вам откровенно, это самое худшее, с чем нам приходится иметь дело… У нас на руках ситуация, которая может взорваться прямо на глазах». [51] Хотя Маршалл ничего не предпринял для исправления ситуации, он правильно оценил более воинственные настроения. Чернокожий капрал из Алабамы объяснял в 1945 году: «Я провел четыре года в армии, чтобы освободить кучу голландцев и французов, и будь я проклят, если позволю алабамской версии немцев пинать меня, когда вернусь домой. Нет, сэр Боб! Я пошёл в армию негром, а выйду мужчиной». [52]

Подобные ожидания неизбежно обостряли расовый конфликт на послевоенном Юге, где в конце 1940-х годов все ещё проживало более двух третей американских негров — несмотря на массовые миграции. Там мало что изменилось с конца XIX века. В 1945 году большинство южных негров — не менее 70 процентов — жили в бедности. [53] Практически все оставалось сегрегированным: школы, церкви, парки, пляжи, автобусы, поезда, залы ожидания, рестораны, гостиницы, комнаты отдыха, питьевые фонтанчики и другие места общественного пользования. Все белые южане, за исключением немногих, считали свою расу высшей, имеющей естественное право на превосходство. [54] Сенатор от штата Миссисипи Джеймс Истленд, ставший впоследствии влиятельным национальным представителем белого расизма, без смущения выразил это мнение в речи против ФЕПК в военное время: «Народ этой страны должен понять, что белая раса — высшая, а негры — низшая». [55] Мюрдаль признал, что белые на Юге «не видят почерка на стене. Они не изучают надвигающиеся перемены; они снова живут в жалкой иллюзии, что вопрос решен. Они не заботятся о том, чтобы проводить какую-либо конструктивную политику в соответствии с тенденциями». [56] Расистские настроения способствовали институциональной дискриминации и фактической тотальной власти белых. В штатах глубокого Юга в начале 1940-х годов почти не было чернокожих юристов, судей или полицейских. Несмотря на решение Верховного суда, запретившего проводить праймериз для белых, негры на нижнем Юге столкнулись с целым рядом уловок и злоупотреблений — налогами на голосование, непосильными тестами на «грамотность», насильственным запугиванием, — которые лишили их права голоса в политике. Эмблемой Демократической партии в Алабаме (республиканцы не имели значения) был похотливый бойцовый петух под свитком с надписью WHITE SUPREMACY (ПРЕВОСХОДСТВО БЕЛОЙ РАСЫ). [57]

Очень близко к поверхности этих забот белых, особенно на Юге, лежали сложные чувства по поводу секса между расами. Конечно, здесь была своя ирония, ведь белые мужчины, как и на протяжении всей американской истории, продолжали требовать сексуальных услуг от экономически и юридически беззащитных чёрных женщин. Мисцегенация была великой открытой тайной сексуальной жизни Юга. [58] Но законы штатов криминализировали межрасовый секс, а также расово смешанные браки. (До 1956 года Голливудский кинокодекс запрещал показывать межрасовые браки; до 1957 года ни один чёрный мужчина не обнимался с белой женщиной на экране). [59] И горе чернокожим мужчинам на Юге, которые казались слишком дружелюбными по отношению к белым женщинам. К 1945 году белые реже отвечали на такое поведение линчеванием — в 1940–1944 годах было зарегистрировано девятнадцать случаев линчевания негров, по сравнению с семьюдесятью семью в 1930–1934 годах и сорока двумя в 1935–1939 годах, — но все чернокожие американцы знали, что насилие со стороны белых было постоянной возможностью в случае любого «нескромного» поведения, как бы оно ни преувеличивалось белыми, особенно если оно угрожало предполагаемой чистоте южной белой женственности. Южные чернокожие, избежавшие насилия, только для того, чтобы предстать перед судом за такие предполагаемые правонарушения, сталкивались с полностью белыми судьями и присяжными и практически не имели возможности добиться справедливости.