Большие надежды. Соединенные Штаты, 1945-1974
Шрифт:
Дин Ачесон, во многом самый влиятельный представитель истеблишмента, также был выпускником Гротона и Йельского университета, после чего поступил в Гарвардскую школу права, а затем два года проработал секретарем судьи Верховного суда Луиса Брандейса. Ачесон тоже поступил на государственную службу в 1930-х годах, но экономическая политика Нового курса показалась ему слишком либеральной для его консервативных вкусов, и в 1933 году он ушёл в отставку с поста заместителя министра финансов. Он вернулся на государственную службу в качестве помощника государственного секретаря в 1941–1945 годах и заместителя министра с августа 1945 года до середины 1947 года. Ачесон был быстро соображающим, широко начитанным, высокомерным и снисходительным. Он одевался в хорошо сшитую одежду и говорил с резким акцентом, выдававшим его неапологетическую англофилию. Многие республиканцы (и некоторые демократы) буквально ненавидели его. Но Трумэн нашел в нём сильного советчика и верного поклонника. Когда президент вернулся из Миссури на вокзал в Вашингтоне в ноябре 1946 года, после того как республиканцы победили на промежуточных выборах, Ачесон практически в одиночестве стоял на платформе, чтобы поприветствовать его. Трумэн никогда не забывал об этом проявлении веры и впоследствии все больше полагался на его советы. Ачесон занимал пост государственного секретаря во время второго срока Трумэна. [254]
254
Melvyn Leffler, «Negotiating from Strength: Acheson, the Russians, and American Power», in Douglas Brinkley, ed., Dean Acheson and the Making of U.S. Foreign Policy (New York, 1993), 178–86; Gaddis Smith, Dean Acheson (New York, 1972); Gardner, Architects of Illusion, 202–31.
Ачесон придерживался консервативных взглядов на большинство направлений внутренней политики и испытывал лишь презрение к марксистским или коммунистическим идеям. Он был уверен, что от попыток вести серьёзные переговоры с Советами мало что можно получить, если вообще можно. Больше, чем большинство дипломатов его поколения, он сформировал самоуверенный и широкий взгляд на мировую историю, который, по его мнению, объяснял поведение России. Советы, по его мнению, практиковали старую русскую геополитику, направленную на обеспечение теплых водных портов и расширение влияния в Иране, Турции и Восточной Европе. Запад должен был противостоять им с таким же решительным упорством. [255] Наибольшее влияние Ачесон оказал на администрацию Трумэна позже, в 1947 году и после 1949 года. Но и к 1946 году он уже уверенно выступал за твердость в борьбе с Советским Союзом.
255
Dean Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York, 1969), 3–5, 274–75.
В 1945 году были и другие, менее известные деятели истеблишмента, которые стояли в кулуарах разработки политики и стали заметными позже. Среди них был Джон Фостер Даллес, нью-йоркский адвокат с принстонским образованием, который в годы правления Трумэна занимал пост специального советника в Государственном департаменте, а при президенте Эйзенхауэре — государственного секретаря; Аллен Даллес, его младший брат, ещё один юрист с принстонским образованием, который стал лихим агентом военной разведки, возглавлял влиятельный Совет по международным отношениям в 1946–1949 годах, а позже руководил Центральным разведывательным управлением; Чарльз Болен, карьерный дипломат, который служил переводчиком с русского языка в Ялте и стал послом в Советском Союзе в 1953 году; Джордж Кеннан, умный выпускник Принстона, который разделял особую компетентность Болена в русских делах; Дин Раск, грузин, ставший стипендиатом Родса и служивший офицером на театре Бирма-Индия-Китай во время войны, затем уверенно продвигался по службе в Государственном и Военном департаментах, став помощником государственного секретаря по делам Дальнего Востока в марте 1950 года; и многие другие хорошо образованные молодые люди, чья самоуверенность была подкреплена, хотя обычно не в бою, в суровые дни Второй мировой войны. [256]
256
Wilson Miscamble, George F. Kennan and the Making of American Foreign Policy, 1947–1950 (Princeton, 1992); Charles Bohlen, Witness to History, 1929–1969 (New York, 1973).
Большинство из них тоже учились в частных школах и элитных университетах. (Примерно 75 процентов сотрудников Госдепартамента, принятых на работу в период с 1914 по 1922 год, и старшие должностные лица после 1945 года имели образование, полученное в подготовительной школе). Они, как правило, ориентировались на Европу и были англофилами и часто были хорошо связаны с крупными восточными юридическими фирмами, банками и инвестиционными домами. Некоторые из них, включая Ачесона, Раска и братьев Даллес, были сыновьями протестантских священников: как и Вудро Вильсон до них, они привносили в свои обязанности морализм высокого тона. [257] Все они быстро продвигались по карьерной лестнице в разросшихся бюрократических структурах внешнеполитического ведомства и Военного министерства. И тогда, и позже их сеть контактов помогала им легко переходить одной бюрократии в другую или, по крайней мере, общаться неформально, собираясь в одном из эксклюзивных клубов, к которым они принадлежали.
257
Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 144.
К середине 1940-х годов многие из этих чиновников — прежде всего, Ачесон и Кеннан — стали критически, даже презрительно относиться к менее образованным, демократически избранным «политикам», которые традиционно играли главную роль в формировании американской внешней политики в более расслабленные и самодеятельные дни перед Второй мировой войной. [258] Таким образом, война и последовавшие за ней годы холодной войны во многом изменили подход к проведению внешней политики. Отныне она должна была в большей степени зависеть от неизбираемых чиновников, которые циркулировали в частной жизни (особенно в сфере юриспруденции и финансов в Нью-Йорке и Вашингтоне), и в меньшей степени от членов Конгресса и других избранных политиков, которые обязательно (по мнению истеблишментариев) обслуживали плохо информированные группы избирателей и группы давления внутри страны. Внешняя политика, управляемая знающими элитами, которые знали друг друга и доверяли друг другу, по мнению чиновников, могла быть защищена от опасных взрывов народного мнения.
258
May, «Cold War and Defense», 10–14.
Истеблишмент, как и следовало ожидать, вряд ли был монолитным. У Трумэна было совсем другое происхождение, чем у большинства его советников. Некоторые влиятельные чиновники, такие как Кеннан и Раск, не были выходцами с Северо-Востока. Маршалл был виргинцем и профессиональным военным. Форрестал, хотя и был принстонцем, имел ирландско-американское происхождение из среднего класса (которое он решительно пытался вычеркнуть из своего сознания). Они также различались во взглядах на внутреннюю политику — Гарриман был либеральным демократом, Ачесон — консерватором, Даллесы — республиканцами, — а также по многим вопросам, касающимся внешней и оборонной политики.
Тем не менее, есть смысл использовать термин «истеблишмент». За исключением некоторых пожилых людей, таких как Стимсон, большинство из этих ключевых людей сформировали свои взгляды во время Второй мировой войны, горячей кузницы патриотизма. Они вышли из конфликта с верой в то, что Соединенные Штаты благородно сражались в хорошей и необходимой войне и что Америка — демократическая и благонамеренная — отстаивает моральные принципы в мире. Они особенно осуждали умиротворение, которое, по их мнению, поощряло хулиганов 1930-х годов. Поэтому послание истории было ясным: на опасных иностранных лидеров вроде Сталина нужно отвечать силой и твердостью, чтобы война не разразилась снова. Как бы ни различались эти чиновники по возрасту, происхождению и политическим убеждениям, их объединяла вера в способность таких образованных, искушенных «экспертов», как они сами, объединиться и проводить «просвещенную» внешнюю политику, основанную на доброте американских принципов. [259]
259
Melvyn Leffler, A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War (Stanford, 1992), 179.
В основе их мышления лежали ещё два предположения. Первое заключалось в том, что Соединенные Штаты должны поддерживать сильную экономическую и военную позицию. Без этого политика не будет вызывать доверия. Стремление к «убедительности» — постоянная забота практически всех американских лидеров после 1945 года — занимало центральное место в дипломатии Соединенных Штатов на протяжении всех лет холодной войны. [260] Второй тезис заключался в том, что Соединенные Штаты располагают средствами — экономическими, промышленными и военными — для контроля над поведением других стран. Эта вера, которая стала широко разделяться американским народом в послевоенные годы, помогла истеблишментариям сформировать то, что историк Джон Гэддис называет «внутренне направленным» характером послевоенной американской внешней политики: она часто зависела не столько от того, что делали или не делали другие страны, сколько от того, что, по мнению экспертов, могли сделать Соединенные Штаты. [261] Этот потенциал, по мнению представителей истеблишмента, был огромен, и они развивали соответственно грандиозные ожидания относительно способности нации одержать победу на международной арене. [262]
260
Frank Ninkovich, «The End of Diplomatic History?», Diplomatic History, 15 (Summer 1991), 439–48; John Gaddis, «The Tragedy of Cold War History», Там же, 17 (Winter 1993), 1–16.
261
Gaddis, Strategies, 355; Leffler, Preponderance, 51–54; John Thompson, «America’s Cold War in Retrospect», Historical Journal, 37 (1994), 745–55.
262
Ninkovich, «End of Diplomatic History?»
Высокой репутации этих чиновников способствовало то, что они казались не только уверенными в себе, но и довольно бескорыстными. В основном богатые и обеспеченные, они могли переходить из правительства в правительство и обратно, не особо заботясь о зарплате. Как назначаемым чиновникам им не нужно было угождать избирателям. Они могли казаться — и действительно считали себя таковыми — бескорыстными, дальновидными и патриотичными государственными служащими. На самом деле они считали себя миссионерами Евангелия, которое может спасти мир; позже Ачесон озаглавил свои мемуары «Присутствие при сотворении мира». По всем этим причинам истеблишмент пользовался особым влиянием в послевоенной Америке, особенно в те смутные и бурные годы, которые выпали на долю совершенно новой администрации Трумэна после 1945 года.
5. Усиление холодной войны, 1945–1948 гг.
В период с 1945 по 1948 год внешняя политика Трумэна в отношении Советского Союза прошла через три взаимосвязанных этапа. Первая, длившаяся до начала 1946 года, выявила значительную долю барахтанья и непоследовательности, когда Трумэн пытался найти себя. Вторая, продолжавшаяся до конца 1946 года, выявила ещё больше шатаний и неопределенности, но также и ужесточение цели. Хотя Трумэн и его советники все ещё надеялись ослабить нарастающую напряженность, они предпринимали лишь полусерьезные попытки пойти навстречу Советам или даже вести с ними серьёзные переговоры. На третьем этапе, который стал ясен к февралю 1947 года, администрация выбрала более последовательную и четко сформулированную политику: сдерживание. Став основной позицией Соединенных Штатов на следующие сорок лет, стремление к сдерживанию возлагало на них большие надежды. Это было самое важное наследие администрации Трумэна.
КОГДА В 1945 ГОДУ Трумэн обратил внимание на то, что происходило в Восточной Европе, его первым побуждением было действовать решительно. Сталин, по его мнению, нарушал Ялтинские соглашения, особенно в Польше. Рузвельт, он был уверен, оказал бы сопротивление. Президент был настроен решительно и вызвал к себе Вячеслава Молотова, советского министра иностранных дел, чтобы рассказать ему о своих чувствах.
Встреча состоялась через две недели после смерти Рузвельта и стала одним из самых легендарных контактов времен холодной войны. Трумэн не стал тратить время на светские беседы и заявил Молотову, что СССР нарушает Ялтинские соглашения. Молотов был потрясен тоном Трумэна и ответил: «Со мной никогда в жизни так не разговаривали». Трумэн ответил: «Выполняйте свои соглашения, и с вами не будут так разговаривать». Молотов, по воспоминаниям помощника Трумэна, стал «немного пепельным». Но Трумэн не сдавался. «На этом все, господин Молотов. Я был бы признателен, если бы вы передали мои соображения маршалу Сталину». [263]
263
Встреча часто описывается. См. Stephen Ambrose, Rise to Globalism: American Foreign Policy Since 1938, 4th rev. ed. (New York, 1985), 61–63; William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 57; and John Gaddis, «The Insecurities of Victory: The United States and the Perception of the Soviet Threat After World War II», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 235–72.