Чтение онлайн

— Можно, но у меня денег мало.

Он рассердился:

— Ты что, смеешься надо мной?

— Ну, пошли. А ты вообще где питаешься?

— Я? Вон в той столовой, вообще, где придется. Или купишь колбасы, поешь в общежитии.

— У нас в Москве был знакомый,— сказала Лида,— он только колбасу ел и чай пил. У него цинга началась.

На всю Москву с цингой он один был. Его в медицинском институте студентам показывали.

— А ты разве из Москвы? Я тоже. Где вы там жили?

— Мы не в самой Москве, мы за городом.

— Мы сейчас тоже за городом. А родители твои сейчас там?

— Родителей у меня нет. Погибли родители.

— В войну?

— Нет, не в войну...

Они вошли в ресторан «Тайга», в дымный, гудящий зал, сели. Столы здесь были большие, и за каждым сидели по нескольку незнакомых пар и посторонних кампаний, не обращая друг на друга внимания.

— Чем хороша эта «Тайга»,— сказала Лида,— что не горит.

— Ну, это еще неизвестно.— Он достал на соседнем столе меню.— Выбирай. Водочки вышьешь? Ну, тогда вишневой наливки. Ладно? И вот эта рыба хорошая.

Она посмотрела на него, и они оба улыбнулись. Он проводил ее потом и долго стоял, не выпуская ее рук из своих.

— Сколько ты заплатил? — опросила она.— Восемьдесят четыре? Значит, я должна тебе сорок два рубля.

— Как тебе не стыдно!

Они теперь все чаще бродили по улицам, было холодно, но пойти некуда — и он и она жили в общежитии. Поэтому шли в кино или в ресторан. Она каждый раз подсчитывала:

— Значит, я теперь тебе должна... сто девяносто три... Ты не думай, я отдам.

Он уже не обращал на это внимания.

Он заметил, что она красивая. Не то чтобы красавица, но красивая. Он не знал, что у нее красивые, какие-то золотистые глаза, что у нее красивые стройные ноги. Он воспринимал ее всю сразу. Но сама она знала о себе все как бы в мелочах и иногда говорила ему, тогда он понимал, что уже замечал это. Когда она весной ходила с работы по длинным деревянным тротуарам, мимо стоящих кучно бездельников-парней, они так смотрели на нее, что она поначалу думала иногда: «В чем дело? В порядке ли чулки?», потом перестала беспокоиться.

Однажды, когда они шли вечером из кино, она оказала:

— Знаешь, Сережа, я давно тебе хочу оказать одну вещь. Ты мне веришь? Ну так вот. Ты вот опрашивал о моих родителях. Их арестовали, давно, в тридцать седьмом году.

— Я знаю. Мне говорили.— И добавил важно: — Дети за родителей не отвечают.

— Кто тебе говорил о них? Хорошо, хорошо. Я не знаю, отвечают ли дети за родителей или нет. Пока что отвечали. Но я знаю, что мои отец и мать ни в чем не виноваты. Я это знаю твердо. Ты мне веришь?

— Да.

— Тебе трудно это понять. Ты, наверно, далек от всего этого, и слава богу. Но если бы твоих родителей посадили, ты бы поверил, что они враги?

— Я же оказал, что верю тебе.

Он нагнулся и поцеловал ее в твердые девичьи губы, и она доверчиво обхватила его шею рукой.

Теперь открылась новая сфера, которой прежде они почти не касались,— детство.

— А елку у вас дома устраивали?

— У нас нет.

— А у нас обязательно.

— Ты, наверно, отличницей была.

— Отличницей не отличницей, но училась хорошо. А за каждую двойку пятерку получала.

— ?

— Ну, тогда не двойка называлась, а «неуд» или «плохо». Помнишь? Вот если я «неуд» получала, мама мне давала пять рублей на развлечения. Пять рублей это ведь много было, правда? Это чтобы я не очень огорчалась.

— В качестве компенсации?

— Ага, наверно, так. А вообще я училась хорошо. Я ж теперь вое мечтаю поступить на заочное в институт иностранных языков. Не знаю только, как получится. А ты?

— Надо бы. Но не знаю, все руки не доходят.

У нее возникла привычка, потребность рассказывать ему обо всем — о разных историях из детства, и о детприемнике, и о совхозе, где она работала в войну, и о лесозаготовках, и он испытывал острую жалость, представляя, как она, голодная, замерзшая, копошится на делянке, собирая ветки, как до нее никому нет дела. И он начал отвечать ей тем же, рассказывать о себе, о войне, о родителях, о том, как он избил шофера и уехал сюда, и снова о войне. Ему были близки Мариманыч и Петька Тележко, он вспоминал о других ребятах и даже тосковал о них, но больше всего он тосковал о погибших — о Замышляеве, о Карпове, о Кольке Авдюшине, они казались ему лучше, может быть, потому, что потеря была невозвратимой. Он рассказывал Лиде о горящей тайге, о ее глухой бесконечности, о прыжках и взрывных работах, и она сказала ему как-то:

— Ты теперь будь поосторожней, пожалуйста.

...Начинались подгоговительныо работы, нужно было ходить на занятия по повышению квалификации, потом сдавать экзамены, опять — в который раз! — устройство парашютов, техника и тактика тушения пожаров, противопожарное снаряжение, практические занятия — взрывные работы, наземная подготовка: трамплин, парашютные качели, а потом и прыжки. Сергей теперь был инструктором, и действительно, он хорошо знал это дело и теперь сам уже объяснял и показывал. Потом он заезжал за Лидой,— занимались в лесном техникуме, в загородной школе, на аэродроме,— заезжал на базу, и они медленно шли по заснеженной длинной и прямой, как корабельный ствол, улице.

— Мне так хорошо,— сказала она.— А ведь знаешь, когда отца арестовали, я думала, жизнь кончилась.

— А кто его посадил, ты знаешь?

— Как кто? НКВД.

— Это, конечно. Но кто тот человек, который написал на него, который посадил его, понимаешь? Гущин, наверно, знает.

— А что, ты думаешь, обязательно такой должен быть?

Они шли по длинной заснеженной улице и не знали, что в одном из домов сидит за столам и бесшумно ест постаревший, плешивый человечек по фамилии Калошин. После обеда он натянет полосатую пижаму, ляжет на диван и станет решать кроссворд и решит его почти весь, только нескольких слов не будет знать, а потом придет маленький мальчик, окажет: «Здравствуй, дедушка», и они будут играть в дурака...

— Ему трудно было, твоему отцу. У него друзей не было. Вот что бы, например, я без друзей делал? И еще,— он нагнутся к ее уху,— у него такой жены не было.

...Они сняли комнатку поблизости от базы, чтобы Лиде ходить было недалеко. Комнатка крохотная, все вещи чужие, то вое равно хорошо.

— Ты меня любишь?

— Да. А ты?

— И я.

И те же вопросы опять, опять.

— Лида, а что это за ключи у тебя в чемодане, я забыл спросить?

— Достать?

— Зачем? Лежи, лежи.