Чтение онлайн

— Оставим это, — прервал его Хаузер. — Вы поняли, о чем идет речь, и будьте осторожны.

Хаузер огляделся вокруг.

— Как вы знаете, — продолжал он, — в сентябре 1972 года мы с треском провалились на выборах, но сейчас мы будем действовать иначе. Если нам посчастливится, то мы не только сбросим Вилли Брандта, но и взорвем тогда всю социал-либеральную коалицию. И конечно же, пока эта цель не будет достигнута, ничто из того, что вы и ваши люди выкопали, не должно всплыть на поверхность… Надо полагать, вы это поняли, Хартнел?

— Вполне, — ответил Дон. — По крайней мере я понимаю, что вас заботит, и полагаю, вы хотите мне сделать какое-то предложение. Охотно вас выслушаю.

— Хорошо, — сказал Хаузер с явным облегчением, — я буду краток: вы получаете от меня всю сумму, о которой идет речь, а к тому же вознаграждение для вас лично, размеры которого надо бы еще обсудить. В качестве ответной услуги за эти — ну, скажем, полтора миллиона долларов — я требую, чтобы вы приостановили дальнейшие поиски и вручили мне все найденные документы либо уничтожили их в моем присутствии. О'кей?

— Интересное предложение, — сказал Хартнел. — Мне нужно будет его обдумать. Но не тешьте себя надеждами, Хаузер, дело не столь простое…

Хартнел умолк, ибо вошла Криста и, взглянув па собеседников, остановилась в дверях. Хартнел ободряюще кивнул Кристе, тихо сказал Хаузеру:

— Моя ассистентка возвращается. Пока она не подсела к столику, я в двух словах скажу вам, что мне мешает принять ваше предложение: я ведь не знаю, собственно, кто вы такой и но чьему поручению вы ведете со мной переговоры.

Хаузер с интересом принял эту реплику Хартнела и, встав из-за стола, обратился к подошедшей Кристе:

— Садитесь, прелестное дитя. — А затем, повернувшись к Хартнелу, улыбаясь, сказал:

— Что касается ваших сомнений, то их можно будет рассеять в ближайшее время. После чего мы с вами займемся делом — время не терпит!

Хаузер вынул из бокового кармана пиджака записку и, передавая ее Хартнелу, сказал:

— Вот номер моего телефона. Буду ждать вашего звонка, скажем, до половины десятого вечера. Полагаю, что к тому времени вы сможете навести обо мне необходимые справки. О'кей?

— О'кей, — сказал Хартнел, намеренно не заметив протянутой ему Хаузером руки.

Как только они остались вдвоем, Хартнел спросил:

— Вы слышали весь наш разговор, Криста?

— Не каждое слово, иногда мешали помехи, — ответила Криста, — я все записала на пленку…

Она взяла свою сумочку, лежавшую на стуле, выключила записывающий аппарат и затем сказала:

— Хаузер лихорадочно торопится. Вы полагаете, Дон, что он на самом деле еще сегодня вечером сумеет рассеять ваши сомнения?

Хартнел не смог подавить улыбки.

— Не беспокойтесь ни о чем, Криста, — ответил он. Но он не успел закончить фразу, так как подошел посыльный и сказал, что Хартнела срочно вызывают к телефону.

— Спасибо, милый. Разговор уже состоялся, — объяснил ему Хартнел.

Но посыльный повторил:

— Нет, сэр, вас вызывает Нью-Йорк!

Когда Дон, переговорив по телефону, через несколько минут возвратился, он увидел, что Криста сидит, углубившись в свои записи. Две глубокие складки на лбу свидетельствовали о том, что она отнюдь не в восторге от результатов своих размышлений. Увидев Хартнела, она сказала:

— Извините, Дон. Ну, как, выяснили что-нибудь об этом Хаузере?

— Да, — ответил Хартнел, и в голосе его прозвучали отнюдь не радостные нотки. — Звонил мой дядя Бен. Он сильно возбужден. Ему звонила какая-то важная птица из Вашингтона. Очевидно, там желают, чтобы я поутих в своих розысках и ни в коем случае не вмешивался во внутригерманские дела — так это у них называется… Ну а что касается Хаузера, то мне было сообщено, что мистрис Корнелия Тандлер, клиентка нашей фирмы, ручается за непорочность сего господина, который получил от ее Института по борьбе с социализмом специальное задание…

— Что это еще за институт? — осведомилась Криста.

Хартнел пожал плечами.

— Какое-то неофициальное учреждение. Я полагаю, что там действуют тщеславные господа. Мистрис Тандлер, во всяком случае, совершенно безобидна. Она получила в наследство миллионы долларов, ее умерший муж был одним из крупнейших пивоваров в США, и кто-то ей, по-видимому, внушил, что она должна охранять человечество от социализма.

— Я не нахожу это столь уж безобидным, — сказала Криста, — я и думаю при этом не только о Фретше и его ночном приключении… — Затем она спросила: — И что же вы будете теперь делать, Дон?.. Последуете инструкциям из Вашингтона?

— Это было не чем иным, как вежливой просьбой, — ответил Дон, — и я принял ее, как сказал об этом дяде, с надлежащим уважением к сведению. Но я буду, само собою разумеется, делать лишь то, что мне представится необходимым в интересах нашего поручителя.

Криста хотела было что-то сказать, но сдержала себя. Она метнула на Дона острый взгляд и умолкла.

— Я много дал бы за то, чтобы знать, о чем вы сейчас думаете, — нарушил молчание Хартнел.

Криста улыбнулась.

— Если вы хотите знать, о чем я сейчас думаю, то могу сказать. Я думала о том, милый Дон, что вас просто водят за нос. И это относится не только к вашему досточтимому «господину коллеге», Штейгльгерингеру, но также и к нашему храброму Фретхену, хотя мотивы того и другого противоположны. И если вы хотите знать еще больше, то отвечу, что я восхищаюсь Фретшем и полностью на его стороне, хотя я и раскрыла его замыслы… А может быть, даже и поэтому…

Хартнела не очень удивили ее признания. Он сказал ей:

— Вы, Криста, хорошо разобрались в сути дела. Я благодарю вас за ваш честный ответ. Может быть, перейдем в бар? Там сейчас никого нет, и вы мне расскажете, что вы такое разузнали. Или вы хотите сохранить тайну?

— Нет, — сказала Криста. — …Пойдемте!

После того как они перешли в пустующий бар и, усевшись за маленький столик в углу, попросили официанта принести освежающее питье, Хартнел спросил:

— Вы мне не рассказали, Криста, удалось ли вам расшифровать древнееврейский текст. Об этом ведь идет речь — не правда ли?

— И да, и нет, — сказала Криста, помедлив. — Во всяком случае, мои мысли вы отгадали, Дон, я как раз и хотела поговорить с вами об этом письме, которое написала Ревекка, младшая дочь Зелигмана, незадолго до своей смерти.

После небольшой паузы Криста сказала деловито:

— Я сняла фотокопию с написанного древнееврейскими письменами абзаца и показала его сначала одной нашей достойной доверия сотруднице, с которой раньше училась вместе. Она долго жила в Израиле, но не смогла прочесть текст и пояснила, что, по-видимому, мы имеем дело с вокализированным древнееврейским шрифтом, который обычно применяют восточноевропейские евреи, когда они пишут на «идиш», то есть на обиходном языке. Но сочетание букв в тексте письма лишено вообще какого бы то ни было смысла — ни на «идиш», ни на каком-либо другом новом или древнем языке. Тем не менее мы кое-что сумели определить: две первые, четко выделяющиеся среди других буквы «шин» и «реш» вокализированы так, что произносить их следовало бы как ше-ри, и мы полагаем, что Ревекка подразумевала под этим своего брата Дэвида, которого она в письмах неоднократно называет «cheri», то есть любимый, дорогой…