Чтение онлайн

Беседую с солдатами. Большинство объясняют, что сами виноваты в болезни: то долго голова была открыта, то поленился устроить для себя тень на привале, то перегрелся, помогая товарищу нести скатку. Были и такие, которые просто не выдержали столь сильного солнцепека.

Было видно, что воины очень переживают свое выбытие из строя. Я спросил у молодого солдата, рядового Чумакова, почему он пригорюнился. Тот в ответ начал покаянно корить себя в «безответственности», «легкомыслии».

— У нас в Оренбургской области в совхозе были верблюды, — сказал он. — Так они с большим соображением и выносливостью работали, чем я. От солнца они не становились больными, а я, слабак, подвел командиров и товарищей своей хлипкостью… На командире взвода гимнастерка не порвалась, а прямо-таки поломалась от соли и пота, а он выдержал, остался в строю, а я здесь в тени прохлаждаюсь…

Командир медсанроты потом объяснил, как Чумаков попал в медсанбат: южанин, он начал бравировать привычкой к солнцу, снял головной убор, вот за это и поплатился.

Позднее я узнал от Малахова, что под городом Солунь Чумаков в бою проявил высокие солдатские качества, был ранен, словом, показал себя настоящим гвардейцем.

В медсанбате мне сообщили о такой закономерности: чаще всего воины получают солнечные удары при движении, а также в глубоких лощинах во время привалов. Отсюда вытекала необходимость усиления контроля за личным составом со стороны офицеров и медслужбы во время марша и особенно на привалах. Правда, думал я, офицеры, находящиеся в постоянном движении, сами нуждаются в отдыхе; значит, надо правильно расставлять их, чтобы им меньше приходилось передвигаться ради контроля на привалах.

Все увиденное в медсанбате гвардейцев я как-то близко принял к сердцу и на пути в 338ю стрелковую дивизию не. переставал размышлять о том, что еще можно было бы предпринять против солнечных ударов.

Пятнадцать километров в горах — расстояние приличное, да и задержался я в медсанбате часов до одиннадцати, поэтому с беспокойством ощущал, как крепко палило солнце. Машина же наша дважды застревала: даже такой опытный водитель, как Виктор Прошляков, с листа «читавший» любую дорогу, не смог разглядеть здесь заболоченные места. На их преодоление ушло часа два, проведенных нами на солнцепеке. Очень скоро пришлось убедиться, что даром это для меня не прошло.

Проехав по маршруту 338-й дивизии еще километров пять, мы наконец заметили палатки ее медсанбата. На ночную нашу телеграмму в дивизии тоже отреагировали: там работала целая комиссия. Но сразу познакомиться с ее выводами мне не довелось.

Оказалось, что мой внешний вид вызвал подозрение у врачей. Меня пригласили в ближайшую палатку, измерили температуру, дали таблетки и напоили крепким чаем, а потом твердо предложили снять обмундирование и не выходить на солнце. Я и сам почувствовал в этом необходимость, только попросил выделить мне в палатке уголок и поставить там раскладной столик для работы.

Так мне на собственном печальном опыте довелось узнать последствия солнечного удара. Но нет худа без добра. Находясь со мной в одинаковых условиях, солдаты и сержанты, пострадавшие как и я от солнечных лучей, разговаривали со мной более свободно и откровенно, особенно на такие «вечные» темы, как правда, справедливость, долг. С удовлетворением я убеждался, например, как эти молодые люди глубоко истолковывают смысл таких, казалось бы, простых и ясных понятий, как «можно» или «нельзя», связывая их с нормами поведения в коллективе, с товариществом и дружбой, а то и с ленью, равнодушием, нечестностью.

Для меня это был один из тех памятных контактов с молодежью, в ходе которых яснее становились ее привлекательные черты, крепло уважение к ней, оставшееся со мной на всю жизнь. И по сей день я с внутренним неприятием отношусь к далеко не всегда оправданным упрекам в адрес молодежи.

Понятно, что в беседах с «друзьями по несчастью» я продолжал доискиваться, в чем были причины время от времени возникавших вспышек солнечных ударов.

Больше всего в палатке оказалось больных из 1138-го стрелкового полка. Все они получили солнечные удары в период с 12 до 14 часов, когда полк продвигался по глубокой лощине, выбраться из которой было невозможно из-за крутых, обрывистых склонов гор. Собственно, и меня солнце настигло в такой же лощине.

Таким образом, оказаться в самый солнцепек в низине, где воздух неподвижен, — это для нетренированного человека и было главной опасностью. С учетом этого в дальнейшем как в 338-й стрелковой дивизии, так и в других наших соединениях и осуществлялась соответствующая профилактика.

Вечером 10 августа врачи разрешили мне покинуть палатку медсанбата. Когда я приехал на НП, генерал Сафонов и полковник Волков показали мне проект приказа войскам о мерах по предотвращению поражения личного состава от солнца. Поскольку я оказался более «просвещенным» в этом вопросе, то внес в проект свои коррективы. Приказ сыграл положительную роль: уже 11 и 12 августа потери от солнечных ударов резко сократились. В самый канун штурма перевалов Большого Хингана это было особенно важно.

Успешными оказались итоги наступления войск армии и на второй день. Корпуса и дивизии продвигались строго по плану, личный состав действовал самоотверженно, преодолевая все преграды на пути к перевалам. Из передовых отрядов докладывали, что, несмотря на постепенное повышение гор, движение по ним облегчалось: стало больше плоскогорий с более твердой каменистой поверхностью, проходимость всех видов транспорта на маршрутах повышалась.

Самым отрадным было сообщение о том, что по мере продвижения вперед улучшались условия для водоснабжения войск. Хотя и на достигнутых рубежах речки и озера заросли травами, но залегание воды в них было неглубоким — полтора-два метра, дебит достаточным, а главное — вода качественная.

В это время наши войска выходили на рубеж реки Ургэп-Гол, притока Халхин-Гола, — главной водной преграды в полосе наступления армии. Она несет с гор чистую, прозрачную, пригодную для питья воду, и это доставило воинам огромную радость. Водой были заполнены все бочки, баки, фляги (кстати, замечу, что стеклянные фляги наших воинов в горных условиях оказались малопригодными, половина их была разбита).

Речка местами имела глубину до 2 метров, и через нее пришлось наводить семь мостов, из них три 35-тонных и один 45-тонный.

Весь день 11 августа Военный совет оставался на НП, Войска армии подошли вплотную к перевалам хребта и на отдельных участках встретились с сопротивлением разрозненных сил противника. Заметно усилилась активность японцев на нашем левом фланге, в районе Халун-Аршанского укрепленного района.

Приближался решающий момент. На 11.00 на НП были вызваны командиры 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов для доклада о готовности к преодолению главного хребта Большого Хингана. Мы не сомневались, что первый эшелон войск армии с этой задачей справится. Генералы Безуглый и Олешев своими докладами укрепили уверенность Военного совета.

Обычно в подобных случаях, то есть накануне каких-то важных событий, я находился в войсках. Но врач еще рано утром предупредил меня, что о выезде в войска до следующего утра не может быть и речи. И Людников настаивал на том же, предложив мне заняться рассмотрением накопившихся документов.

Вот так и пришлось мне всю вторую половину дня 11 августа провести в палатке вместе с секретарем Военного совета капитаном Василием Щербой, человеком исполнительным и настойчивым в своем деле. Из принесенной им толстой папки к вечеру удалось по большинству бумаг принять решение, и капитан ушел удовлетворенный.