Бомба для дядюшки Джо
Шрифт:
Курчатову Сталин верил, своим сподвижникам — нет. За ними нужен был глаз да глаз! А бомбу физики взорвут и без постановления Совмина.
Так оно и случилось.
Секретный атомный полигон
Всё лето 1949 года полигон под Семипалатинском готовится к проведению первого в стране атомного эксперимента.
Электрофизик Владимир Комельков рассказывал:
«В начале августа 1949 года я выехал с большой частью сотрудников на испытания в отдалённый район нашей страны, где размещался специально оборудованный полигон… Кругом каменисто-песчаная степь, покрытая ковылём и полынью. Даже птицы здесь довольно редки. Уже утром начинал чувствоваться зной. В середине дня и позже над дорогами стояло марево и миражи неведомых гор и озёр».
То, что было установлено посреди Опытного поля, тоже напоминало мираж. Но на самом деле это являлось специальным сооружением, которое возводились к предстоящему испытанию. Владимир Комельков описал его так:
«В центре возвышались металлоконструкции пока ещё не установленной башни с каменной пристройкой, похожей на небольшой промышленный цех. Невдалеке виднелись два стандартных кирпичных четырёхэтажных дома. Кое-где двери блиндажей, в которых на глубине нескольких метров под землёй должна была располагаться регистрирующая аппаратура».
Главному инженеру комбината № 817 Ефиму Славскому на полигоне под Семипалатинском делать было нечего, но он тоже переживал по поводу того, чем же завершится там их многолетний труд:
«В ожидании испытаний все мы были страшно взволнованы. Особенно переживал Игорь Васильевич. Это было заметно: он выглядел бледным, осунувшимся, очень нервничал, хоть и старался не показывать виду. Помню, уезжает на испытания, пришёл попрощаться с нами, принёс коньяк.
— Выпейте, — говорит, — за общее наше дело, за удачу!
А сам, как натянутая струна».
Владимир Комельков:
«Игорь Васильевич приехал на полигон с группой сотрудников, когда он ещё не был готов к испытанию. Я не видел, чтобы он возмущался, негодовал, впадал в раздражительность».
Рассказ радиоинженера Сергея Львовича Давыдова (это он будет нажимать кнопку взрывного устройства в момент «Ч»):
«Первая встреча с Игорем Васильевичем Курчатовым произошла на командном пункте. Курчатов знакомился с оборудованием Опытного поля и приехал на командный пункт в сопровождении свиты руководящих работников и учёных.
Высокого роста, широкоплечий, с развевающейся не очень густой бородой, непослушными волосами, при движении спадающими на лоб. Как и все сотрудники конструкторского бюро, одет он был в свободный серый пиджак из льняной ткани и такие же брюки, столь широкие, что штанины полощутся при ходьбе, белую рубашку с открытым или расстёгнутым воротом, на ногах — сандалии какого-то сверхбольшого размера. Но главное — его глаза, задорные, молодые, излучающие энергию, вроде улыбающиеся, но пристальные, перебегающие с одного собеседника на другого, постоянно как бы ожидающие ответа на мучающие его вопросы. Это впечатление не пропадает и тогда, когда взгляд становится задумчивым, а рука сжимает, слегка поглаживая бороду».
Владимир Комельков:
«Первое, что он сделал, — объехал полигон и уяснил примерное положение дел. Затем создал штаб, который сам и возглавил и в задачу которого входило руководство подготовкой полигона».
Михаил Садовский:
«Целый день мы находились на опытном поле полигона. А вечером после обеда все собирались в гостинице, где жил не только Игорь Васильевич, но и многочисленное начальство…
После напряжённого рабочего дня вся эта публика с удовольствием отдыхала, разговоры велись на разные вольные темы и вдруг… бодрый голос Игоря Васильевича:
— Мукасий, собирай рукребят!
Мукосеев был порученцем Игоря Васильевича, осуществлявшим связь со всеми участниками испытаний. Проходило минут пять-десять и все «руководящие ребята» — министры, генералы и академики собирались в комнате Игоря Васильевича, и начиналось обсуждение выполненного и намёток будущих работ».
Сергей Давыдов:
«У учёных почти каждый день возникали новые идеи и предложения, заставлявшие офицеров вносить изменения в монтаж приборных соединений. В конце концов, бесконечные изменения стали грозить задержкой испытания. Лучшее становилось врагом хорошего. И Курчатов с радостью принял предложение М.А. Садовского, рекомендовавшего с такого-то числа все новые идеи «топить в батальонном сортире». Иначе от натиска учёных никак не удавалось избавиться.
После принятия такого решения, когда недогадливый учёный обращался к Курчатову с предложением поставить то или иное измерение, Игорь Васильевич, хитро улыбнувшись, оглядывал присутствующих и, выдержав паузу, произносил:
— Топить?».
Впрочем, когда что-либо измерить нужно было самому Курчатову, он действовал весьма решительно. В одном из таких «инцидентов», о котором рассказал всё тот же Михаил Садовский, участвовал и Исаак Кикоин:
«Сидели мы с Исааком и спокойно беседовали. И вдруг:
— Вы чего это сидите? Ты же знаешь, Миша, Исаак хорошо разбирается в оптике. Поезжайте немедленно на опытное поле и подумайте, как осуществить такой-то эксперимент!
Об эксперименте не говорю, так как и на старуху бывает проруха: предложение Игоря Васильевича было явным недоразумением. Я, конечно, не выдержал и стал протестовать, ожидая поддержки Исаака. Но он невозмутимо разъяснил, что сейчас мы спокойно едем и спокойно вернёмся вместо того, чтобы тратить время и нервы на преодоление Игорева упрямства.
— Да ведь он же спросит, что мы сделали!
— Вот уж никогда этого не будет: он уже сам всё сообразил и за, был.
Исаак оказался прав: никаких вопросов не было.
Вообще же Игорь Васильевич всегда помнил свои поручения и требовал ответа на них в достаточно настойчивой форм, е».
Что же так волновало тогда Курчатова? Прежде всего, наверное, то, что Берия кроме коллектива физиков, создателей бомбы, направил на полигон и группу «дублёров». Андрей Дмитриевич Сахаров впоследствии напишет:
«… на заседании у Берии… решался вопрос о направлении на объект «для усиления» академика М.А. Лаврентьева и члена-корреспондента А.А. Ильюшина. Когда была названа фамилия Ильюшина, Берия удовлетворительно кивнул…
Как мне потом сказал К.И. Щёлкии, Лаврентьев и Ильюшин были направлены на объект в качестве «резервного руководства» — в случае неудачи испытания они должны были сменить нас немедленно, а в случае удачи — немного погодя и не всех… Лаврентьев старался держаться в тени и вскоре уехал. Что же касается Ильюшина, то он вёл себя иначе: он вызвал своих сотрудников (в отличие от сотрудников объекта с докторскими степенями — это подчёркивалось) и организовал нечто вроде «бюро опасности». На каждом заседании Ильюшин выступал с сообщением, из которого следовало, что обнаружена ещё одна неувязка, допущенная руководством объекта, которая неизбежно приведёт к провалу».