Бомба для дядюшки Джо
Шрифт:
Ознакомившись с отчётом, Сталин, прекрасно знавший Священное Писание, вполне мог вспомнить строки из второго послания святого Апостола Петра:
«Придёт же день Господень, как тать ночью, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят».
А между тем многим из тех, кто находился на полигоне, захотелось посмотреть, как выглядит эпицентр взрыва. Возникло непреодолимое желание взглянуть на то, что наделала бомба с Опытным полем.
И 1 сентября туда, где взорвалась атомная бомба, отправились на открытой легковой машине генерал Зернов, Щёлкин, два фотографа и дозиметрист. Щёлкину предстояло писать отчёт об испытаниях, и он просто обязан был всё увидеть своими глазами.
Рвались побывать в эпицентре и многие другие. Сергей Давыдов потом писал, что кое-кто даже залезал куда-нибудь повыше, чтобы взглянуть:
«С крыши сооружения мы смогли рассмотреть очень немногое, что изменилось на Опытном поле после взрыва… Вздымались столбы густого чёрного дыма от горевших нефтепродуктов. Ничего больше рассмотреть не удава, лось. Поэтому решили съездить на поле и осмотреть объекты.
Предложили поехать солдатам-телефонистам. Они согласились.
Усевшись в грузовик и взяв с собой противогазы, выехали по дороге, по которой везли на башню атомный заряд. По пути видели искорёженные догорающие самолёты, сброшенную с опор ферму железнодорожного моста. Многотонной стальной башни не существовало. Песок в радиусе нескольких сотен метров оказался сильно оплавленным, местами виднелись пузыри, и мы ехали по образовавшейся стекловидной корке. То там, то здесь — чёрные пятна расплавленного и сгоревшего металла. Зрелище меня так потрясло, что я не сразу сообразил, что находиться здесь опасно. Быстро развернули грузовик для того, чтобы ехать обратно…».
О том, как вели себя люди после посещения эпицентра, — в рассказе Кирилла Щёлкина:
«После душа все сели за обильно уставленный едой стол. Перед каждым стояла бутылка водки. Задача одна — выпить как можно больше. Врач следил за теми, кто мало пил, и подливал. Водкой пытались снизить самую большую опасность пребывания людей на заражённой местности.
Заболевание белокровием — раком крови — может наступить и через несколько месяцев, и через 20 лет — в зависимости от количества застрявших в сосудах у позвоночника радиоактивных осколков. Алкоголь расширяет сосуды, и радиоактивный осадок проскакивает узкое место и попадает туда, где он не опасен. Участники «поездки» знали обо всех опасностях, подстерегавших их, и постарались их избежать».
Интересны воспоминания ещё одного участника испытания (их привёл в одной из своих статей Юрий Смирнов):
«По свидетельству М.Г. Мещерякова"… вечером душного августовского дня 1949 года после успешного первого атомного взрыва И.В. Курчатов, прогуливаясь по берегу Иртыша, от которого веяло прохладой, обращаясь скорее к самому себе, сказал:
— Всё это могло произойти и раньше, если бы не было нелепой двухлетней заминки. В конце концов, размагничивать корабли могли бы и без нас"».
Так считал Игорь Курчатов.
Но вряд ли советская атомная бомба взорвалась бы раньше! И размагничивание кораблей здесь совсем не при чём — ведь полный комплект разведданных поступил в СССР только к 1944 году, а уран из Германии — только в 1945-ом. Так что «раньше» никак не получилось бы!
Взрыв и информационная волна
4 сентября 1949 года на имя Берии поступила докладная записка:
«Товарищу Берия Л.П.
В соответствии с Вашим распоряжением докладываю:
Подписки о неразглашении сведений об испытании отобраны от 2 883 человек, в том числе от 713 непосредственно участвовавших в испытании работников КБ-11, полигона, научно-исследовательских организаций и руководящих органов, включая всех уполномоченных Совета Министров и учёных.
У остальных работников полигона в количестве 3 013 человек отобрание подписок будет закончено в трёхдневный срок.
В отношении работников строительства, не имеющих сведений об испытании и не бывающих на опытном поле, считаю возможным ограничиться отобранием подписок только у выбывающих с площадки и в командировку.
Ранее у всех них подписки были отобраны.
Прошу Ваших указаний.
А.П. Завенягин».
Таким образом, сам факт того, что испытание состоялось, был строжайшим образом засекречен. Даже многих создателей бомбы, не присутствовавших на полигоне в момент взрыва, не торопились ставить в известность о результатах атомного эксперимента. Анатолий Александров рассказывал:
«Мы себе представляли, что вот-вот должно „явление природы“ произойти.
И потом оно произошло.
И о том, что оно произошло, это тоже поначалу секретилось.
Но мы уже знали. Мне об этом сказал тогда директор нашего комбината Борис Глебович Музурков. Он у нас как-то был дома. Он мне сказал, что всё происходило отличнейшим образом. На этих испытаниях было очень ограниченное число людей. Ванникова там тоже не было, потому что он заболел в это время.
Первоначально, по-видимому, у наших была такая идея, чтобы засекретить то, что такое «явление природы» произошло. Но дело в том, что эти испытания показали все сейсмографы в мире.
Это не такое простое явление, что его можно скрыть. Ну, и, конечно, американцы чрезвычайно тщательно стали исследовать, какая могла быть причина этих сейсмических отметок. А радиоактивное облако, конечно, после этого образовалось колоссальное, и оно понеслось очень далеко за пределы страны. И оно было обнаружено. Было обнаружено, что за бомба, по анализу осколков. И, таким образом, это скрыть было нельзя».
Пока за рубежом разбирались, что к чему, в Советском Союзе тихо праздновали успех и готовились к награждению наиболее отличившихся «изготовителей».
Однако атомное «дело» внезапно отошло на второй план. На первый выплыло «дело» ленинградское. В сентябре 1949 года о нём высказался заместитель председателя Комиссии партийного контроля М.Ф. Шкирятов.
Но сначала несколько слов об этом человеке. Было Матвею Фёдоровичу 66 лет, из которых последние десять он входил в состав высшего органа партийного контроля.