Бомба для дядюшки Джо
Шрифт:
Во всяком случае, я понял, что они хотели, чтобы я точно пришёл именно в эту комнату, а не куда-нибудь в другую. Но любезно было с их стороны, конечно, очень.
Ну, и тут мы стали уже с Игорем Васильевичем разговаривать. Я уже в этом деле мог проявить некоторую квалификацию. А он сказал, что очень трудным делом является разделение изотопов, что нужно тут работать по всем направлениям, и поэтому он был бы очень рад, если бы мы включились тоже в одно из возможных направлений».
И Анатолий Александров «включился». Это произошло так:
«Когда я уже всерьёз занялся урановой тематикой и перешёл под начальство Игоря Васильевича, у меня с ним был интересный разговор. Я тогда сказал ему, что согласен работать в этом направлении, но у меня есть два пожелания: не работать непосредственно над бомбой и раз в году иметь месячный отпуск. Он согласился и, надо сказать, что эти пожелания почти всегда выполнялись».
А теперь — об обстановке, в которой трудились физики-ядерщики, плотно окружённые «лётчиками без пропеллеров». С окружением этим ничего поделать было нельзя. Строжайшее соблюдение секретности являлось тогда одним из основных требований, которое предъявлялось к работе с ураном.
В июне 1943 года Курчатов подписал распоряжение, касавшееся режима работы Лаборатории. Вход в «чужие» комнаты категорически запрещался. Особенно если в них отсутствовали «хозяева».
4 августа появилось новое распоряжение («Распоряжение № 37»). Этот секретный документ распределял по помещениям самих работников Лаборатории. В восьми его параграфах подробно перечислялись номера комнат, к которым прикреплялись те или иные сотрудники.
Составляя приказ, Курчатов явно старался избегать «канцеляризмов», поэтому подбирал для каждого параграфа «свой» глагол:
«§ 2. В комнату № 21 разрешается входить…
§ 3. В комнату № 24 и 25 имеют право входа…
§ 5. В комнаты, расположенные… за № 2,3,4 и 5, разрешается вход…
§ 6. В комнату № 1 допускается вход…» и так далее.
Глава восьмая
Интриги в атомных делах
Штурм академических бастионов
Шёл 1943 год. Отечественная война была в разгаре. На Курской дуге затевалось переломное для обеих воюющих сторон сражение.
А в атомной лаборатории продолжали размеренно и методично проверять данные, которые Курчатов черпал из материалов, предоставлявшихся ему ГРУ и НКГБ.
Чекисты, в свою очередь, тоже не просто ссужали Лабораторию № 2 секретными данными по урану, но и внимательно следили за тем, как их информацию используют физики. В июле 1943 года 1-ое Управление НКГБ СССР направило наркому госбезопасности Всеволоду Меркулову рапорт. В нём говорилось, что работы в Лаборатории № 2 идут «неудовлетворительными темпами», а результаты исследований английских и американских учёных, с большими трудностями добываемые советскими разведчиками, используются крайне плохо.
Когда же руководство НКГБ (через всё того же Первухина) испросило разъяснений, Курчатов ответил, что к потоку разведданных, превращающемуся во всё новые и новые секретные тетради, следует относиться с большой осторожностью. Каждая страница, каждый абзац зарубежных материалов нуждаются в самой тщательной проверке. Чем в его Лаборатории и занимаются. Процедура эта непростая и довольно долгая. К тому же исследователям не хватает приборов, материалов и ещё очень и очень многого.
На вопрос, можно ли ускорить процесс проверки, Курчатов ответил утвердительно. Но сказал, что для этого лаборатории нужен циклотрон. А его ещё только сооружают.
Венедикт Джелепов рассказывал:
«В августе 1943 года по срочному вызову я прямо с вокзала явился к Игорю Васильевичу в его первую резиденцию на Пыжевском переулке в здании, где размещался тогда Институт кристаллографии АН СССР. Он встретил меня своей обаятельной улыбкой и, поздоровавшись, с места в карьер объявил, что я с Л.М. Неменовым должен буду заниматься сооружением циклотрона, который предполагается разместить в заканчивающемся строительством лабораторном корпусе на улице с показавшимся мне тогда странным названием Бодрой».
Теперь эта улица называется улицей академика Курчатова. Её мостовая и тротуар покрыты асфальтом, из которого ввысь поднимаются многоэтажные дома. А в 1943-ем она напоминала улочку обычного дачного посёлка, каких в Подмосковье — сотни. Вот на эту Бодрую улицу и свозили детали будущего циклотрона. Его сооружением командовал Леонид Неменов.
Впоследствии он рассказывал:
«Тут следует учесть, в каких тяжёлых условиях приходилось проводить монтаж и наладку ускорителя. Любая мелочь превращалась в проблему…
Несмотря на чрезвычайную занятость, Курчатов либо заходил к нам, либо звонил по телефону, спрашивая, «есть ли достижения?». Он очень торопил, но мы и сами знали, как важно уложиться в установленный срок. Ведь пуск циклотрона был первым «векселем», который Курчатову следовало «оплатить» по ходу решения всей гигантской проблемы».
Наступила осень. Позади была Курская битва, впереди — более полутора лет войны. Жизнь на фронтах Великой Отечественной шла своим чередом, в тылу — своим.
Академия наук давно приспособилась к специфическим требованиям военного времени и даже проводила отдельные мероприятия, учреждённые в мирную пору. Например, избрание новых членов.
Сегодня трудно сказать, так ли был в тот момент необходим академикам этот процесс пополнения их рядов. Скорее всего, руководству страны необходимо было укрепить состав Академии своими (преданными режиму) людьми, вот и дали ей команду провести выборы.
С пропагандистской точки зрения это был достаточно сильный ход: идёт война, а жизнь учёных страны Советов протекает, как и раньше, без изменений. Значит, советский народ не сломлен, и, значит, он победит!
Как бы там ни было, но в научных кругах стали активно готовиться к этому традиционно важному для Академии мероприятию. Выдвижение кандидатов началось ещё зимой. К весне академический Президиум подготовил список претендентов на вхождение в когорту избранных. Каждый кандидат был самым тщательнейшим образом проверен по всем статьям, и было объявлено, что все кандидатуры «заслуживают внимания».
По отделению физико-математических наук в бюллетени предлагалось внести две фамилии. Первым шёл начальник Лаборатории № 2: