Чтение онлайн

– Шинагава-сан действительно мой друг, но Исии я не знаю.

– Чем же тогда вы сможете помочь мне с делом Дорнброка?

– Если у вас есть время, - предложил Онума, - мы зайдем в один маленький симпатичный бар. Там собираются журналисты и актеры. Славные люди. А потом мы навестим дом, где я вас познакомлю с гейшами... У вас, европейцев, неверные представления о гейшах, и я всегда стараюсь вести контрпропаганду, - пояснил Онума.
– Ну как?

– С удовольствием, спасибо, - ответил Люс.
– У меня совершенно свободный вечер. Я успею к завтрашнему утру добраться до Токио?

– Экспресс идет через каждые двадцать минут. Скорость - двести пятьдесят километров, очень удобно...

<Чем-то он похож на Хоа>, - подумал Люс и содрогнулся, вспомнив, как Хоа вызвал его на черную лестницу того морского бардака. После скандала в клубе <Олд Айлэнд> они все же поехали в тот дом, где жили моряки-проститутки. Джейн отговаривала его, уверяла, что это опасно, что это может бросить тень на его репутацию. Но Люс был унижен тем, что позволил усадить себя в такси, а не схватился с тем длинным Ричмондом, и поэтому настоял, чтобы пойти в бордель. Когда они вошли в тот дом, их сразу же окружили страшные создания, не похожие на нормальных людей. Высокие, завитые, напудренные, хрипло смеющиеся, пьяные, плачущие, они повели хоровод вокруг европейцев, а Хоа стоял в стороне и смотрел на Люса без улыбки - впервые за все время их знакомства... Люс лишь на мгновение увидел этот его взгляд, а потом снова с отвращением повернулся к морякам... У моряков были страшные руки - громадные, натруженные; обгрызенные ногти, покрытые красным лаком; очень большие, неживые стеариновые груди. Люс заметил, что кожа на этих искусственных грудях (декольте на их платьях было глубоким) какого-то мертвенного цвета желтая, с отливом синевы.

...Ах Осака, Осака, сумасшедший город! Европа, Америка, Азия, Марс все здесь смешалось, сплавилось воедино яростное сине-желто-красное ночное соцветие реклам, которые слепят, трижды отраженные в мокром асфальте, в стеклах витрин, в жирных капотах черных автомобилей... Осака, Осака, неистовый город, весь в пульсации жизни, ни на минуту не затихающий, весь в гомоне, крике, шуме, - самый неяпонский город в Японии, самый японский город в Азии!

<Что нового он может мне сказать о Гансе?
– думал Люс, вышагивая следом за Онумой по узеньким улочкам Сидзукуси.
– О Дорнброке мне больше ничего не надо. Мне теперь надо увидеть Исии. Тогда все закольцуется. Ей-то уж Ганс наверняка должен был сказать о мистере Лиме>.

Онума вошел в маленький - всего пять столиков - бар. Хозяйка приветствовала его обязательным возгласом:

– Добро пожаловать!

Две девушки сняли с Люса дождевик и провели его к маленькому столику под лестницей, которая пахла свежей сосной и вела наверх, в жилое помещение.

– Как вы относитесь к сырой рыбе?
– спросил Онума.
– Я хочу предложить вам суси. Это очень вкусно: сырая рыба и рис. Некоторые европейцы не могут есть сырую рыбу, но на этот случай у нас припасена макахура, то есть икра. Или осьминог, он не так физиологичен.

– Я люблю сырую рыбу. И сырое мясо. И вообще, больше всего мне нравится поедать ежей, - ответил Люс.

Онума чуть посмеялся - каждая нация вправе шутить по-своему - и спросил:

– Был трудный перелет?

– Нет, все нормально...

– Не очень устали?

– Это вы о ежах? Простите меня: я так шучу.

– Нет, это вы простите, что я не понял ваш юмор, - ответил Онума.

Как только к их столику подошли девушки и принесли целлофановые пакетики с горячими влажными салфетками, пропитанными благовониями, с лица Онумы сошло напряжение, и оно сделалось непроницаемо спокойным.

<Такое же лицо было у Хоа, - подумал Люс, - когда он сказал на черной лестнице, что я родился счастливым, потому что мне покровительствует случай>.

<Вообще-то, случай обращен против людей, - сказал тогда Хоа.
– Ведь рождение, как, впрочем, и смерть, случайно>. Он тогда три раза повторил, что случай спас мне жизнь. <Не будь поездки в этот <Олд Айлэнд> и не пойми я, что вы действительно разгневаны поведением мистера Ричмонда (я это до конца понял, когда вы так испугались мистера Ричмонда, испугались около такси; я его тоже очень испугался, я вообще боюсь белых: только потому я согласился выполнить просьбу мистера Лао...), вы бы исчезли. Я ведь ничего против вас не имел... Вы мешали мистеру Лао, помощнику председателя Лима. Я наблюдал за вами в клубе и понял, что убирать вас будет легко, потому что вы сопротивляетесь лишь на словах - на деле вы беспомощны. Но вы действительно очень сильны в словах. Я не очень вас сначала понимал, мистер Люс, - продолжал Хоа, - вы всегда и всем говорили правду, а я не понимал, как это можно говорить всю правду: это ведь значит оставить себя незащищенным... А потом я понял, что ваш прием самый действенный: ложь заставляет держать в голове тысячи версий, ложь тренирует разум человека, без лжи невозможен прогресс, мистер Люс, но когда лжи противостоит правда, тогда, значит, человек, говорящий правду, очень надеется на свои инстинкты, тайные провидения - он уверен, что и во лжи собеседника ему откроется истина>.

Онума сказал:

– Суси надо обязательно макать в соевый соус, это придает пище особый колорит, лишь соя может объединить рис и сырое мясо тунца в единый ансамбль лакомства. Нет, нет, макайте еще смелее, мистер Люс... Знаете, лучше я буду называть вас Люсо-сан, ладно?

– <Сан>– это господин?

– Я бы не стал так переводить. <Чио-Чио-Сан> популярна у вас в Европе. Вы переводите <Чио-Чио-Сан> как <Мадам Батерфляй>... А ведь это неверно. <Ночная бабочка во время грозы кажется черной, но утром она умирает белой, как солнце в дни тумана...> Это средневековье... Я бы так перевел имя героини оперы... <Сан> заключает в себе массу смыслов. Вообще, иероглифика весьма многосмысленна. <Сан>– это проявление уважительности в обращении к человеку... Нет, я бы не хотел переводить этот иероглиф как <господин>. Мне слово <господин> не нравится, очень не нравится... <Сан> нельзя перевести на ваш язык. Только иероглифика способна передать истинное значение <сан>. Кстати, в чем я не был согласен с Мао, так это с его попыткой реформировать язык, переведя иероглифы на латинский шрифт...

– Интересуетесь филологическим экспериментом ультралевых?

– Выпьем сакэ, пока оно горячее. Нашу водку надо пить очень горячей. Здесь дают прекрасное сакэ из Иокогамы. Двойная очистка, причем наш рис смешан с южнокитайским, чуть желтоватым. Здесь действительно особое сакэ.

– Очень вкусно. И суси замечательно. Никогда не думал, что у вас такая прекрасная еда...

– Ну, это мы только начинаем экскурс в нашу кулинарию, Люсо-сан. Вас ждут сюрпризы... Редактор коммунистической газеты как-то сказал мне, что он согласен помириться с феодализмом лишь на базе народной японской кухни.

– Вы тоже коммунист, Онума-сан?

Онума рассмеялся:

– Вы правильно обратились ко мне. Некоторые европейцы говорят <Онума>, некоторые - <мистер Онума>, и это все обижает меня. <Онума-сан> это очень приятно. Хорошо, что вы именно так обратились ко мне. Иногда приходится подсказывать, и тогда уже не так приятно, если тебя называют по правилам. Сюрприз всегда приятен. Нет, я не коммунист... А вы?

– Я их уважаю.

– Вы член партии?

– Для художника членство в партии необязательно.

– А я к коммунистам отношусь плохо.

– Приветствуете Мао и не любите коммунистов...

– Я не связываю личность Мао с общезначимым коммунизмом. Мао - лидер азиатской страны, которая за двадцать лет превратилась в мощную державу...

– Сама по себе или с помощью Кремля?

Онума словно не слышал вопроса Люса.

– Мао, - продолжал он, - обратился к молодежи, а мы, например, мучаемся с нашим дзенгакуреном...

– Что такое дзенгакурен?
– спросил Люс.

– Это те, кого у вас называют длинноволосыми, новые левые. Мы с ними мучаемся, компрометируем себя политикой кнута и пряника, заигрываем с ними, сажаем их, платим им... А Мао взял да и сделал государственную ставку на молодежь, когда понял, что идеи мирового коммунизма входят в противоречие с практикой его внутренней и внешней политики. Он сумел использовать в своих целях поколение молодых. В этом смысле я приветствую эксперимент Мао. Он собрал воедино догмы буддизма, и методику Троцкого, и концепции научной революции последнего десятилетия. Это серьезная комбинация. Недаром же в Австралии редакторам газет уже предписано воздерживаться от карикатур на Мао, а многим из них рекомендовано писать об его эксперименте в уважительных тонах. При этом о Японии там пишут в совершенно разнузданном, недопустимом тоне. Меня это наполовину радует, а наполовину огорчает. Моя мать - китаянка, а кровь - это всегда кровь, не так ли?.. Но, как сын японского отца, я обижен за Японию...

– Но что же главное, привлекающее вас в опыте Мао? Игра с молодежью?

– Нет, Люсо-сан... Главное, что меня привлекает в эксперименте Мао, это борьба против партийной и государственной бюрократии...

– Вы убеждены, что в Китае была партийная и государственная бюрократия?

– Это наивно опровергать.

– У меня сомнение: если начинали все вместе - Мао, Лю Шао-ци, Пын Дэ-хуай, Линь Бяо, Дэн Сяо-пин, Чэнь И, то почему один из них стал бюрократом и наймитом иностранной державы, а другой остался верным идее? Не кажется ли вам странным обвинение, выдвинутое против председателя КНР Лю Шао-ци, в служении интересам иностранной державы? У нас может случиться, что генерал или незадачливый помощник министра оказывается агентом иностранных держав - их ловят на алчности, на бабах или гомосексуализме, но в мире еще не было такого, чтоб глава государства, министр иностранных дел, военный министр и генеральный секретарь партии оказывались агентами и наемниками иностранцев. В чем же дело?