Чтение онлайн

– Что я должна сделать для него? Это ведь ложь. Я жива. Пусть посмотрят... Он ни в чем не виноват... В чем он может быть виноват?

– Сейчас я вызову прокурора. Только сначала объясните мне, кто просил вас говорить ложь и почему вы согласились лгать?

– Я послала ему две телеграммы, но он не ответил, а мне в это время принесли счета за отель и за врачей...

– Громче!

– Что?

<Неужели она меня не слышит, я же кричу во все горло?>

– Громче! Говорите громче!

– Я задолжала за отель и за врачей, которых он нанял... Описали дом моих сестер в Нагасаки. Они сироты... Господин, который уплатил за меня долг, пообещал выплачивать после моей смерти - я, вероятно, умру через месяц - тысячу долларов в год моим сестрам до их совершеннолетия.

<Я тоже стоил восемьсот долларов, как говорил Хоа. Мистер Лао любит круглые цифры. Я стоил восемьсот - аккордно, а эти две сестры - по пятьсот каждая. Значит, я стою в два раза больше. Или на два раза? Проклятая арифметика... Какая же ты ясновидящая, если я так тебя обманул?>

– Вам сказали, что придет белый и будет спрашивать о Дорнброке?

– Да.

– И вас попросили сказать, что вы заразили его сифилисом?

– Да. Он приедет ко мне, когда его освободят?

<Сироты ее останутся теперь без денег, - вдруг четко понял Люс, и голова у него сделалась ясной, только осталась тяжесть в затылке.
– Вот где ты оказался подлецом, Люс. Зачем она так смотрит? У меня ведь тоже есть душа... Она его ждет - про сестер забыла, про смерть свою забыла, его ждет... Зачем ты делаешь всех вокруг несчастными, Люс?! Забудут это дело, папа Ганса уплатит за смерть сына миллионов сто, и забудут. А две ее сестры умрут из-за меня с голоду, потому что я боролся за правду. Будь ты проклят, Люс, будь проклят... Во имя холодной правды ты убил двух девочек... Фюрер тоже убивал детей во имя <правды>. Разве можно бороться с Гитлером по-гитлеровски? Хайль сила, да, Люс? Будь я проклят! Зачем я не родился шофером или клерком?! Зачем я родился такой слепой, устремленной тварью?>

– Да. Приедет, - сказал Люс.
– Обязательно. Сейчас я вызову прокурора, и мы ему все вместе расскажем, да?

– Да.

– Сколько денег перевели на имя ваших сестер?

– Пятьсот тысяч иен.

– Это сколько на доллары?

– Я не знаю... Какая разница?

<Улыбка у нее замечательная, я даже не мог подумать, что у нее такая улыбка... Как утро... Пошло, да, Люс? <Улыбка как утро>... Но что же делать, если улыбка у нее действительно как утро... Сейчас надо перевести эти проклятые иены на доллары, а потом доллары на наши марки... Не смогу... Надо послать телеграмму в Берлин, чтобы из моей доли за дом на имя ее сестер... Нет, это ее испугает... На ее имя, они же наследницы... Перевели деньги... Я еще соображаю, хотя вроде бы я на исходе. Люс, что с тобой? Ничего, так бывало, когда я кончал картину... Перенапряжение... Пройдет. Берем душу в руки и трясем ее, как нашкодившую кошку...>

Он откашлялся.

– Что?
– спросила Исии.
– Вам дурно?

Люс отрицательно покачал головой и спросил, откашлявшись еще раз:

– Когда вам стало плохо после того облака, он привез вас сюда и сказал, что ненадолго слетает домой и сразу вернется, да?

– Да. Ему не верили, когда он так говорил?

– Нет. Не верили.

<Какой маленький мир и какой большой! Слава богу, она еще понимает по-английски. А думает по-японски. Скажи мне, милая, отчего же тогда, если он жив, а не погиб двадцать второго и если ты знаешь, что он любит тебя, отчего ты не послала телеграмму его адвокату? Почему ты не позвонила в наше посольство?>

– Он прилетит, как только кончатся все формальности, Исии... Это будет не завтра, но очень скоро, в самые ближайшие дни... Он ведь сказал при прощании вам, что сделает кое-какие дела дома, привезет врачей и лекарства и вылечит вас, да?

Снова свет в палате...

– Он сказал, что построит специальные клиники и передаст свои деньги на то, чтобы люди научились лечить мою болезнь. Он сказал, что то облако, которое прошло надо мной, будет последним...

Люс поднялся, и его шатнуло. Он увидел в глазах женщины испуг. Он как-то странно подмигнул ей. (<Нет, не так, это я сейчас сыграл злого волшебника для моего Отто, надо играть доброго гномика и улыбаться, я спутал гримасы. Ничего, я сейчас ей улыбнусь... Сейчас...>)

– Он очень ругал мистера Лима?
– спросил Люс, забыв улыбнуться, как добрый гномик.
– И своего отца, да?

– Нет... Разве можно ругать отца?! А мистера Лима он ругал, и я даже просила его не ругать так страшно человека, и он больше никогда при мне не ругал его.

Люс почувствовал, как голова его совсем очистилась и стала ясной, но одновременно с этим освобождением от вязкого, тошнотворного тумана сердце сдавило тупой болью.

<Ну вот, невроз, - подумал Люс, - начинается. Не одно, так другое>.

– А почему вы поверили, что он негодяй? Только из-за того, что так долго не приезжал? Из-за того, что не прислал денег? Или потому, что вам это сказал про него ваш соплеменник?

Она снова заплакала, и он понял, что попал в точку.

– Онума-сан?

Она кивнула головой.

– Он просил вас сказать про сифилис?

– Да.

– Он просил сказать это мне, а потом попросить меня уйти из палаты или вызвать сестру - мол, вам стало плохо, да?

– Да.

– Он раньше был актером, этот Онума?

– Нет, он был режиссером. Он ставил нам программу... Это было давно, много лет назад...

<Ну, вот и сердце перестало болеть, - подумал Люс.
– Теперь будет легче обманывать ее... мне придется быть с пей до конца... Сейчас я вызову прокурора и журналистов, а потом соберу пресс-конференцию>.

Он шагнул к двери, но сердце вдруг остановилось, а потом стало колотиться где-то в горле.

– Сейчас, - прошептал он, - сейчас я... вернусь...

И он сделал еще один шаг к двери: белой, масляной, скользкой, которая наваливалась на него с каждым мгновением все стремительнее и стремительнее...

...НО НЕ ФИНАЛ

_____________________________________________________________________

1

После того как прошло заседание наблюдательного совета, на котором Бауэр был утвержден заместителем председателя, Дорнброк слег. Врачи констатировали, что давление у старика нормальное, кардиограмма не показывала отклонений от нормы, да и все остальные анализы не дали ничего тревожного.

– Есть форма нервного шока, - объяснил Фрайтаг, доктор ведущей боннской клиники, - когда больной угасает в течение нескольких недель. Господин Дорнброк отказывается от еды, апатия, отсутствие реакции на происходящее, нежелание разговаривать - это тревожные симптомы.

– Вы можете определить время кризисной точки?
– спросил Бауэр.
– Что надо предпринять? Отдалить эту кризисную точку или же приблизить ее?

Доктор из Бонна посмотрел на профессора Тергмана. Тот пожал плечами:

– Зачем же искусственно приближать кризис?

– Нам важно знать правду о состоянии здоровья председателя, - сказал Бауэр, - мы обязаны продолжать его работу. Либо мы опираемся на ваше заключение: <Дело обстоит так-то и так-то, ждать надо того-то и того, в такие-то сроки>, - и мы принимаем целый ряд решений, которые сейчас не принимаются, поскольку мы ждем возвращения господина Дорнброка. Либо вы говорите: <Через месяц он вернется в строй>, - и тогда мы продолжаем ждать...