Чтение онлайн

сырости и холодов, но, идя в этом странном сумраке, я помимо своей воли постепенно проникался его млечной красотой.

Он был беззвучным, бесконечным, противником любых очертаний и форм. Ни купы деревьев, ни парковые статуи, ни водоем не были ему преградой в достижении идеального, белесо-однородного мира. Он равномерно сгущался вокруг темных силуэтов, ретушируя изображение на свой лад, и легко таял на серебристом фоне неба, единственном его осязаемом подобии.

Я шел, стараясь обходить клубящиеся сгустки, чтоб не повредить их мерного дыхания и целостности картины. На меня наплывали то серые приземистые громады справа, которые я принимал за сосновые заросли, то зеленоватые полосы с неровными разрывами с левой стороны. Позади меня смыкался узкий конус света, отмечая направление аллеи, впереди расплывалось последнее цветное пятно - не то прожектор в отдалении, не то преломленные отсветы погасшего заката. Я прошел уже половину парка и приближался к самой зеленой его части в летнее время, когда из-за поворота, прямо на меня, вывернула огромная карета и, замедлив ход, встала у левой обочины. Лошади переминались на месте, когда они опускали головы, их гривы колыхались, изо рта шел чуть заметный пар. В окнах кареты было темно, не виден был и таинственный возница, но на запятках висел желтоватый фонарь, и свет его, мерцая, отмечал наступление ранней зимней ночи.

Я стоял, наблюдая это невиданное зрелище, и в моей голове одно за другим проносились отрывочные воспоминания об исторических персонажах, в том числе коронованных, посещавших некогда этот приют мраморных нимф. Быть может, какой-то шутник, потомок эксцентричных герцогов, навестив музейные конюшни, отправился на тайное свидание под пологом ночи? Или, напротив, длиннокудрая особа, желая испытать воображение своей пассии, довершила этим феерическим выездом дымчатый замысел природы? Я постоял в ожидании, но дверцы не распахнулись, и в аллею никто не вышел, и пошел в том же направлении дальше.

По мере моего приближения лошади волновались все больше и резко вскидывали головы, задевая друг дружку сбруей. Мне казалось, что я даже слышу ее звон. Но вот я вступил в каретную тень, влажные ветви протянули ко мне свои руки, и место гнедых скакунов заняли густо посаженные кусты. Еще несколько шагов и я оказался у паркового фонаря в обрамлении округлых липовых крон. Ветки шевелились, и "фонарь на запятках" подмигивал обманувшемуся путнику единственным лунным оком.

С той стороны, откуда я пришел, послышался песчаный хруст гравия, кто-то шел тем же путем, что и я. У меня тут же мелькнула блестящая мысль. Я вскочил на подножку моей "кареты" и приготовился выйти из нее, как только ему станет видно меня и весь ночной кортеж.

Мой выход был блистательным и точным, как острие эпиграммы. Увидь я самого себя со стороны, я снова поверил бы в этот мифический ночной союз. Но мой прохожий только едва глянул на меня и, плотнее закутавшись в воротник, прошел мимо. Да и чего я ожидал? Что он примет меня за короля Георга? Я провел рукой по колющейся "гриве" и, ниже надвинув щегольскую шляпу, последовал его примеру. Меня сопровождала модная песенка:

По минутам осыпается

Ожидание невозможного...

Чеховщинки

Вечер был в разгаре, как говорится, "коромыслом дым". Гости отдыхали душой и телом, не забывая при этом о приличиях, и эта тонкость чувств и обхождения приятно сказывалась на общей непринужденной атмосфере. Веселье распределялось по углам и проходам следующим образом.

В центре розовой гостиной пространство между добротным диваном и позвякивающим, игривым буфетом по ширине и от двери до кадки с фикусом в мелкий листочек в длину комнаты было отдано танцующим, и его мерили ритмичными шагами две грациозные пары. Когда дамы на поворотах сталкивались бедрами, их наэлектризованные платья потрескивали и во взглядах пробегала искра.

– Входим в грозовую полосу, - объявлял Иван Аркадьич и разворачивал зеленый крепдешин в горошек брошкой к двери.

Пары расходились, а через две минуты снова притягивались друг к другу, энергично топая каблуками.

На диване, как всегда, размещалась интеллектуальная часть аудитории. Лучшая ее половина сидела на подушке в оборочку, другая просто беседовала с первой. Темы поднимались разные, но в конце концов все сводились к какому-нибудь философскому изречению, поэтому для скорейшего возвращения к праздничной обстановке требовалось много пирожных и сдобы, ну и какого-нибудь к ним чаю.

– Ой, совсем забыла, что мне сегодня надо было на примерку!
– говорил голос с подушки.

– А вы выпейте еще ликеру и вспомните.

– А вот моя бабушка для памяти узелки на носовом платке завязывала, - сообщала брошка на очередном повороте и уходила в буфет.

– Как Лев Андреич на пляже?

– И все равно ему так напекло, что забыл огурцы в трамвае!

Диван разражался скрипом и женским смехом.

За кадкой царила субтропическая атмосфера, хоть прямо веером обмахивайся от духоты, и в ней сидели двое, и, на удивление, им никто не мешал.

– Разве вы можете понять?
– говорил он.
– Вы молоды и беспечны, а мне уже тридцать пять лет - тридцать пять!
– и я до сих пор ничего еще не сделал и даже на вас не женился. Проклятые батареи, в холода так не топили!

– Почему же вы не женитесь?
– мягко направляла она его в прежнем направлении, обмахивая крышкой от селедочного паштета.

Он задумывался.

– А Бог его знает, почему! Знал бы, не сидел бы сейчас под этим фикусом, как дурак, а имел бы свой, и не такой задрипанный...

– Фикус очень даже хороший, и вы напрасно расстраиваетесь. Вот наступит весна...

Танцующие расступались, пропуская хозяйку с чайным подносом, и снова смыкали свои ряды.

– Будете варенье и крендель с одного блюдца или нет?

– Или нет, - отвечали ей.

Слегка округлив губы, она доставала из буфета дополнительную пару тарелок.

– А чьи именины мы празднуем?
– спрашивал тонкий голос на кухне.

– Так ведь ваши!

– Ой, не шутите, Кларочка! У меня нет именин, только день рождения.

– И однако ж заливное съели!

– Вы не объявляли, что без именин есть нельзя.

– А вот сейчас объявляю.

– Поздно, поздно! Все ушло на компенсацию внутренних нужд.

За стеной зажужжало, стали циклевать полы.

– Поздно, говорю!
– закричал он в оттянутое сердоликом розовое ухо, стараясь перекрыть шум.

– Ну, так шли бы домой.

– А именины?

Из коридора в комнату заглянул последний, опоздавший гость, человек средних лет и неопределенного рода занятий, тайно посещающий студию танцев. Все стулья были заняты, а канканирующие ему не понравились, и, стукнувшись об угол, он пошел домой, ровнехонько этажом выше, чтоб два положенных часа, в тишине и одиночестве, упражняться в чечетке.

Обратная сторона Л уны

– Вы ведь, кажется, знали Александру Мартыновну Пахомову, что работала в больнице на Слободке?

– Нет, не приходилось, - мой закадычный спорщик отрицательно покачал головой.

– И даже имени не слышали? Ну что вы! В Одессе не было дома, куда б вы ни пришли и ни сказали: "Я от тети Шуры" и перед вами тотчас не раскрылись бы все двери и объятья. Она была удивительным человеком, врачом от Бога. Но речь сейчас не об этом, я возвращаюсь к нашему разговору о великих людях и больших странностях. Так вот от нее я впервые узнал о них в подробностях с иной стороны, получил нечто вроде аудиенции у их личного врача. Помимо большой начитанности и великолепной памяти, хранившей множество стихов на протяжении многих десятилетий, у нее была и другая ценная и редкая особенность: она знала подоплеку взлетов и падений и даже вдохновения свыше. Да, да, не улыбайтесь. К примеру, Пушкин был психопатом. Ему потому и писалось осенью так хорошо, что это пора их расцвета, в то время как все "нормальные" остальные испытывают вполне понятную депрессию.