Чтение онлайн

У Тамары Генриховны было жарко натоплено. Ее единственная дочь, Зося, в платье из абрикосовой шерсти, ходила между гостями и зеркалом, стараясь так скосить глаза, чтобы увидеть в нем свою спину со свешивающимися от ворота завязками. Когда пришел Тимофей Павлович, хозяйка как раз возвращалась с балкона, неся перед собой миску с солеными огурчиками и домашней капустой. И, целуя ей ручку, он всей грудью вдохнул приятно щекочущий нос запах свежего рассола.

– С перчиком?
– поинтересовался Тимофей Павлович.

– Все как полагается. Зося, выбери для Тимы корнишоны посочнее и побольше.

Не привыкший к обилию внимания жених таял под действием благоухающих блюд и ласковыми, одобрительными взглядами. Когда внесли горячего гуся, Тамара Генриховна собственноручно положила ему в тарелку с крымскими пейзажами лучшую часть и распорядилась откупорить еще две бутылки красного вина.

– Ничего, ничего, - успокаивала она, - в такой день можно и навеселе домой вернуться, а мне только приятно за вас будет.

– Еще грибочков, Тимоша?
– медвяным голосом спрашивала Зося с другой стороны стола.

И Тимофей Павлович, не заставляя радушных хозяек долго ждать, подставлял и свой бокал, и рюмку, и тарелку.

– Вот повезло тебе, Тимофей, - обменивался с ним впечатлениями его сосед.
– В раю так не кормят.

– Да ну его, рай!
– совсем захмелев, ответил ему Тимофей Павлович.
– Ты на невесту посмотри.

– Смотрю, - он прищурил один глаз, а другим уставился на Зосю.

– Начитанная в библиотеке, раз, - стал перечислять ее достоинства Тимофей Павлович.

– Раз.

– В книгах, два.

– Два.

– Меня любит, три. Не надо загибать пальцы, у тебя столько пальцев не будет, сколько в ней...
– Он выразительно потряс в воздухе рукой, и собеседник понимающе кивнул.
– Хозяйственная - это ты уже сам кушал.

– Но как же ты все-таки решился на этой дуре жениться?

– А-а-а! А вот это самое интересное! Седьмое, - объявил он, и все со вниманьем стали слушать седьмой пункт его списка.
– У нее на лице есть такая маленькая коричневая родинка. Тебе это ни о чем не говорит.

– Ни о чем.

– А я изучал китайскую физиогномику, Сянь-Мин называется.

Он сделал паузу и отправил в рот еще одну рюмку коньяку.

– Так вот по этой Сянь-Мин с такой родинкой в таком месте она долго не проживет, это как пить дать, а я недолго буду счастливо женатым. Но я ее очень за это жалею, - прочувствованно добавил он и высморкался.

– Что-о?
– раскатисто прогремел голос хозяйки, и ее фигура плавно качнулась в сторону говоривших.

– Мама, ты слышала?!

– Слышала ли я? Я все слышала! Ах ты ирод басурманский! Сморчок китайский! А я еще ради него за гуся переплачивала, чтоб он с хорошего, деревенского луга был, клевером питался! И родинка у нее не настоящая, а рисованная! Для красоты! А ну-ка, выноси его вместе с приятелем отсюда вон! Чтоб духу его не было!
– кричала она вдогонку кавалькаде, уносившей сытое тело Тимофея Павловича.

Когда Зося через полгода выходила замуж и обширные свадебные припасы на балконе подпортила крыса, все, не сговариваясь, нарекли ее Тимофеем.

"Инцидент исперчен"

Случайностей нет, и, значит, не случайно попала ко мне эта книжица, названная ее именем. Прошел почти век, а оно, звонкое, четырехбуквенное, все застревало в зубах и поперек горла у постсоветских литераторов - так мне и слышится в них это центральное, ползуче-мерзкое "rat"*, - литературных критиков и всякого мутного не разбери-поймешь, не имеющего к нему никакого мало-мальски близкого отношения. Обсуждали железный эгоцентризм, смаковали "греховодье и беспутье", тыкали ржавыми перьями в слюнях чернильных в чужие романы. Не от жажды чистоты и справедливости - от иссыхающего бессилия заводить собственные и крутить мир вокруг окольцованного строкой пальца, как жука на ниточке.

Читал, и нравилась все больше, и челюстям завистливым, до сплетен прожорливым слал привет! Человек, не идол, не промасленная легенда, мумифицированная в корсет. На фото то красивая, то страшная, с голодными глазами. Не "глазки болят", а тигрице мясо с кровью для нормального пищеварения дайте. Жуткие десятые, двадцатые, тридцатые, а она - муза! Сумасшествие, футуристический бред! И выкраивая, изловчаясь, требуя, еще родным и родным мужей помогать! Всё только факты, письма, стихи, цитаты... Без трактовок и домыслов, без узколобых мнений и мелкой дряни бытового скарба.

Конечно, не было возвышенности пушкинской и аристократизма - не дал Бог щенкам соловьиных трелей, - но было и очарование, и смысл, и равенство душ, и цели, и силы недюжинные до них дотянуться.

И не зная, что и как теперь переломить, чтобы не так же, но с тем же пылом, в ту же сторону, я в предощущении для начала вымел хлам да визитера-хронофага, за моей спиною жизнь мою руками немытыми перебирающего, взашеи выгнал. И стало легко и чисто, как на покрывале поля, первым снегом запорошенном. И можно было и Музу, не дожидаясь повода, принять.

* Крыса (франц.)

Сирена

Весь вечер и всю ночь шел холодный зимний ливень, но я его почти и не заметил. Все мои мысли были собраны в одной сияющей точке, из которой лился не поддающийся словесному описанию мифический голос сирены, а чувства обострены так, что казалось, можно погасить бедный свет лампы и комната наполнится моим собственным пульсирующим свечением. Музыка переливалась во мне, поднималась горячим сиянием, как нимб, и уводила железной рукою от всего, что было мне привычно, в свое поднебесное кочевье. На заднем фоне снова расплывчато колыхались черно-белые силуэты мужчин и оранжерейные пятна платьев. Бархат впитывал, стеклянные подвески отражали, а голова кружилась счастливой каруселью, стоящей прямо посреди желто-расписного неба.

Всю ночь я наматывал эти нервущиеся цветные нити на свое запястье, а они все продлевались и продлевались. Мне так и не удалось заснуть на моем посту памяти, а утром, не зная, где остановилась Муна Френи, я послал ей корзину оранжевых роз в достопамятный театр. Записка была восторженной и неоригинальной. Об ответе не могло быть речи.

После Парижа она направлялась с той же программой в Вену, Берлин и Лондон, и никогда больше я ее не видел. Но слушал много, почти все, что выходило на пластинках, - голос уже научились хранить, хотя качество таких записей, по моему мнению, отражало оригинал не больше, чем повидло свежие плоды.