Чтение онлайн

Такова общая судьба количественных отношений в языке, а шире – и в филологии. А.В. Чичерин безусловно прав, когда подчеркивает, что языковые и тем более стилистические явления

К тому же и в научном, и в художественном тексте то или иное слово, которое встречается только один раз, может оказаться гораздо более «ключевым», гораздо более весомым, чем слово, 20 раз употребленное автором.

Сказанное не означает, что статистические исследования вообще невозможны в области филологии, но приведенные соображения лишний раз свидетельствуют, что роль подобных разысканий может иметь лишь вспомогательное значение.

Наша эпоха – эпоха содружества наук. Это бесспорно. И филология – не исключение, она находится в подобном содружестве. Вместе с тем разделение наук на физико-математические, науки о природе и науки об обществе сохраняет свою силу. И здесь нет никакого противоречия: взаимодействие наук не лишает и не должно лишать специфики каждую науку. В.И. Ленин был глубоко прав, когда, конспектируя одну из книг Гегеля, заметил:

Действительно, по меньшей мере наивно считать, что с помощью одной науки, какой бы точной она ни представлялась, можно решить все сложнейшие вопросы другой науки, часто имеющей дело с совершенно другим объектом. Науки помогают друг другу, но не заменяют и не вытесняют друг друга. То же следует сказать и о методах разных наук.

В 1842 г. В.Г. Белинский в статье о Баратынском писал:

Эти полные глубокого смысла слова сохраняют все свое значение и в нашу эпоху. В предшествующих строках была сделана попытка показать, что и категория точности сохраняет свою специфику в такой области знания, как филология, и что филологическую точность недопустимо отождествлять с точностью математической.

В свое время акад. Л.В. Щерба был безусловно прав, когда подчеркивал, что в языке

И это глубоко справедливо. То, что «колеблется» в языке, обычно кажется неточным, неуловимым. Но подобные колебания составляют душу любого национального языка, они – свидетельство его развития и совершенствования.

За последние 20 лет в разных странах были предложены различные рецепты превращения филологии в точную науку. Но в тех случаях, когда подобные рецепты составлялись без учета специфики самой филологии в ее различных областях, подобные рецепты оказывались обычно бесполезными и не оказывали влияния на дальнейшее развитие самой филологии. Только тогда, когда понятие точности будет рассматриваться не «вообще», а как «точность данной науки», больше того – «точность данной области данной науки», споры вокруг понятия точности перестанут быть схоластичными, станут плодотворными.

В предшествующих строках была сделана попытка показать, что

1) понятие точности – это понятие не арифметическое, а функциональное;

2) точными методами должны изучаться не только формальные, но и содержательные категории языка и литературы (отсюда недопустимость смешения формального и формалистического);

3) формальная непротиворечивость того или иного филологического построения отнюдь не обеспечивает ему теоретической глубины и убедительности, ибо все в конце концов определяется идейной основой всякой концепции;

4) поиски точности ни в коем случае не должны вестись так, чтобы приводить к искажению изучаемого объекта (языка и литературы), к изгнанию важнейшего понятия оттенка, столь существенного в процессе коммуникации, в процессе выражения человеческих мыслей и чувств;

5) в сфере языка художественной литературы функциональная сущность самого понятия точности выступает особенно ярко и особенно очевидно;

6) не всякая «точность» оказывается нужной в языке и стиле (факты истории разных языков показывают, что от многих видов «мелочной точности» языки постепенно стремятся избавиться, как от ненужного для их же системы балласта);

7) точность хороша и сильна тогда, когда она оказывается собственно языковой точностью (вырастает из специфики функций языка), собственно художественной точностью (вырастает из специфики художественного творчества).

Проблема соотношения знака – значения – вещи (явления) уже с древнейших времен интересовала человека. Известен старый рассказ о некоем простолюдине, который, присутствуя при ученом споре астрономов о природе небесных тел, спросил:

В самом деле: почему вещь – предмет (явление) называется так, а не иначе? Этот вопрос кажется и простым, и сложным одновременно. Простым, если разделять концепцию абсолютной произвольности всяких названий (обозначений), сложным, если понимать, что подобная произвольность редко бывает абсолютной, а сама проблема перерастает в проблему мотивировки названия, в известной мере связанной с проблемой этимологического значения слова.

Проблема значения слова была уже в центре не только древнеиндийской филологии, но и древнеиндийской философии. Уже тогда умели различать в слове его номинативную, метафорическую и чувственную функции. Значение слова рассматривалось в связи с учением о поэтическом символе: слова, обозначая предметы (явления), вместе с тем сохраняют свой «звон» или «эхо звона» (dhvani «двани»). Характер подобного «звона» следует так же тщательно изучать, как и характер обозначения самих предметов (явлений). Проблема мотивировки любого названия уже тогда обращала на себя внимание [83] .