Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени
Шрифт:
Мысль о том, что существует универсальная точность, одинаково приложимая ко всем наукам и управляющая ими, развивалась в Европе в XVII столетии и стала широко популярной в следующем XVIII в. Уже Рене Декарт (1596 – 1650) рассуждал так: животные – это те же машины, простые механизмы, которые действуют по принципу автоматов. Лишь люди – более сложные механизмы, так как души людей бессмертны. Вера в бессмертие души заставляла Декарта различать простые механизмы (животные) и механизмы более сложные, наделенные «бессмертными душами» (люди). И все же живые существа – это машины (механизмы) в двух их разновидностях. Поэтому и поступки, и действия людей можно точно рассчитывать [18] .
18
Descartes R. Oeuvres. Paris, 1900, р. VIII. – В коллективном сборнике «У истоков классической науки» (М., «Наука», 1968, с. 159 и 171) утверждается, что Декарт все живые существа полностью приравнивал к простым машинам. При этом не учитывается доктрина мыслителя о «бессмертии человеческих душ».
Как показал в свое время известный историк науки Г. Башляр, в XVIII столетии считали, что все науки должны уметь все точно предсказывать и все точно рассчитывать. Крупнейший натуралист той эпохи Ж. Бюффон (1707 – 1788) писал, например:
«…прошло 74.832 года с тех пор, как наша Земля оторвалась от Солнца в результате столкновения с кометой, а в 93.291 году Земля настолько охладеет, что всякая жизнь на ней станет невозможной» [19] .
Легко убедиться, что отказ от подобного рода «точности» в геологии и астрономии стал признаком быстрого прогресса этих наук.
19
Bachelard G. La formation de l’esprit scientifique. Paris, 1938, c. 214.
Аналогичного рода «точность» пронизывает и по-своему великий памятник той эпохи – «Энциклопедию» Дидро и Даламбера (1751 – 1772).
Вот, например, что можно прочитать в первом томе этого издания, в статье воздух (air):
«Доказано, что три тысячи человек, помещенные в пространстве 500 квадратных метров (l’etendue d’un arpent de terre), в течение 34 дней образуют своим дыханием такую атмосферу на высоте 71 фута, которая, в случае, если она не будет немедленно рассеяна ветрами, станет сейчас же заразной для всех окружающих» [20] .
20
Encyclopedie. Paris, v. I, 1751 (article air).
Все эти «точные цифры» (34 дня, 71 фут, 500 квадратных метров) приводились лишь с целью внушения читателям мысли о могучей силе арифметики. Аналогичными «определениями» и рассуждениями были полны и другие публикации той эпохи, в частности, многотомные «этюды о природе», принадлежавшие известному писателю и натуралисту Бернардену де Сен-Пьеру (1737 – 1814) [21] . Весьма оживленные споры о «соотношении разных наук» проходили немного позднее и в России, в двадцатые годы минувшего столетия, в эпоху Пушкина [22] .
21
Розанов M. Очерки по истории руссоизма на Западе и в России. М., 1910, т. I, гл. 8.
22
Алексеев М.П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. Л., 1972, (гл.: «Пушкин и наука его времени»).
Понятие закона в науке возникло сравнительно недавно. Коперник и Кеплер говорили больше о гипотезах, а не о законах. У Галилея чаще всего аксиома, а следствие из нее – теорема. Декарт предпочитает правила, а Ньютон – аксиомы. Одна из первых попыток дать определение закона встречается у Монтескье:
«Закон – это необходимые отношения, вытекающие из природы вещей» [23] .
23
Рибо Т. Эволюция общих идей. СПб., 1898, с. 186.
Понятие закона (lex) если и встречалось раньше, то главным образом в моральном, а не физическом смысле [24] . Весьма интересно, что «сильное слово» закон, которое в наше время обычно связывают прежде всего с физико-математическими науками, исторически раньше ассоциировалось с человеком и его «поведением» и позднее – с законами природы.
Леонардо да Винчи успешно изучал различные явления природы, еще не зная, что такое закон и закономерность [25] . А когда в 1687 г. Ньютон обнародовал свои «Математические начала натуральной философии», то на основе этой книги в течение двух столетий успешно развивалась физика и астрономия. Между тем, по свидетельству специалистов, исходные положения Ньютона были неточными в свете современных данных обеих этих наук [26] . Из этого, разумеется, не следует, что точность не нужна науке. Следует подчеркнуть другое: историческую подвижность самого понятия точности в любой науке, в том числе, казалось бы, и в самой точной. В этом же плане приобретают глубокий смысл и слова крупнейшего физика нашего столетия А. Эйнштейна:
24
Спекторский Е. Понятие общества в античном мире. Варшава, 1911, с. 4.
25
Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. М. – Л., 1933, т. I, с. 226.
26
Couderc P. La relativite. Paris, 1958, с. 25.
«Началом каждой физической теории являются мысли и идеи, а не формулы» [27] .
Формулы Ньютона теперь уже устарели, его же «мысли и идеи» продолжают оставаться великими.
Существует широко распространенное, хотя и не всегда прямо высказанное мнение, согласно которому «точные науки» целиком опираются на разум, а гуманитарные науки – преимущественно на чувства и интуицию. Ничего не может быть наивнее и несостоятельнее подобного заключения.
27
Эйнштейн А. Собрание научных трудов, т. IV. М., 1967, с. 530.
«У нас в математике, – замечает современный французский математик Жак Адамар, – чувство красоты является чуть ли не единственно полезным» [28] .
Он же членит процесс открытия в математике на четыре стадии: подготовка, инкубация, озарение и завершение. Особенно знаменателен «процесс озарения» в такой «точной науке», как математика. Адамар справедливо подчеркивает, что без него невозможно никакое математическое открытие. Об этом же писал еще в начале нашего столетия великий математик Анри Пуанкаре:
28
Адамар Ж. Исследование психологии процесса изобретения в математике. М., 1970, с. 121.
«Чистая логика… сама по себе не может дать начала никакой науке… Для того, чтобы создать арифметику, как и для того, чтобы создать геометрию, нужно нечто другое, чем чистая логика. Для объяснения этого другого у нас нет иного слова, кроме слова интуиция» [29] .
Здесь нельзя не вспомнить глубокого суждения В.И. Ленина о большой роли фантазии в любой науке [30] . Ни озарение, ни фантазия не только не противопоказаны «точным наукам», но и органически им свойственны. Разумеется, если речь идет не о ремесленниках «от науки», а о подлинных ученых.
29
Пуанкаре Анри. Ценность науки. М., 1906, с. 17.
30
«Фантазия есть качество величайшей ценности…»
«Нелепо отрицать роль фантазии и в самой строгой науке»
Даже в самих недрах «точных наук» понятие точности может приобретать весьма различный характер в зависимости от особенностей той или иной конкретной науки, традиционно относящейся к сфере «точных наук». По воспоминаниям акад. А.С. Орлова, наш крупнейший кораблестроитель акад. А.Н. Крылов любил подчеркивать:
«Математика, подобно жернову, перемалывает то, что под нее засыпают – и вот на эту-то засыпку прежде всего инженер и должен смотреть» [31] .
31
Цит. по: Орлов А.С. Язык русских писателей. М. – Л., 1948, с. 185.
Инженер должен осмыслить и упорядочить материал своей науки, математику же подобный материал сам по себе может быть совсем не интересен. Математик чаще всего стремится к решению таких задач, которые в состоянии оказаться «выше» конкретного материала отдельных наук, прежде всего привлекающего инженера. «Дважды два четыре» – это не только четыре «вообще», но и четыре конкретные единицы, материальное содержание которых вовсе не безразлично для инженера или биолога, для химика или авиастроителя.