Чтение онлайн

– А это мысль!
– Женя, раскинув в стороны руки, упал рядом с Сережей в снег и звонко, счастливо засмеялся.
– Больше ничего не надо - снег и небо... Эта чернота - сияет... Черный огонь, в котором плавают звезды... Сережка, я лечу...

– J'ai tendu des cordes de clocher a clocher, des guirlandes de fenetre a fenetre, des chaines d'or d'etoile a etoile, et je danse15... A все-таки скотина Вы, подпоручик.

– Чем, собственно, обязан?

– А где Вы были раньше? Мне не хватало Вас... как самого себя. Всегда не хватало.

– А почему - я? Почему я должен был Вас разыскивать? Почему Вы меня сами не изволили обнаружить за восемнадцать лет?

– Это где это, позвольте поинтересоваться, я должен был Вас обнаруживать?

– Первопрестольная не так велика. А я, так же, кстати, как и Вы, прожил в ней большую часть жизни. Во всяком случае - до девяти лет и с тринадцати - до революции.

– То-то и оно! А где вы, подпоручик, околачивались с девяти до тринадцати? Извольте объясниться!

– А нигде.
– В Женином смехе прозвучала горечь.
– Ржевский, самое смешное в том, что с девяти до тринадцати меня нигде не было.

– Слушай, а чего они там так шумят?

– Не знаю. Надо спросить - вон кто-то вышел. А что, собственно, за бедлам?

– Чернецкой?!
– Вышедший из ресторана Ларионов с гневным изумлением воззрился на Женю.
– Это Вы спрашиваете, что за бедлам?

– Ну да, очень шумно.

– Ну знаете... Мало того что вы это заварили, а теперь черт знает в каком положении...

– А какова нынче Кассиопея...
– созерцательно произнес Женя и с предупредительной любезностью прибавил: - Хотите посмотреть?

– Черт знает что!!
– Ларионов хлопнул дверью.

– Решительно не понимаю, чем он остался недоволен.

– Кто ж их знает... И вообще мне надоело: шумят, ходят... Что за безобразие?

– Где бы найти такое место, чтоб там никто не ходил?

– На крыше!!
– Сережа вскочил на ноги.
– Чернецкой, полезли! Ставлю что угодно, что там мимо нас никто не будет ходить!

– Великолепно, полезли скорее!

– А чердак не заперт?

– Что мы, замок не собьем, что ли?

– Мать их... Слушай, а я не помню - в этой крыше вообще были чердачные окна? Как в банке с чернилами...

– Должны быть... Погоди... ara!
– вон отсвечивает, я вижу... Вытянув вперед руку, Женя осторожными, но быстрыми шагами приблизился к слабо мерцавшему в почти непроницаемой темноте чердака оконцу.
– Осторожно, эти стропила - явно дубовые.

– Высоко?

– Нет, я подтянусь... Ах ты, сволочь, заколочена!.. Есть!
– Отшвырнув отодранную раму. Женя протиснулся через узкий проем и вылез на крышу. Покой и воля! Ты был прав - ни одной двуногой сволочи - с Блоком или без оного.

– А как насчет четвероногой? Твою мать!
– Чуть не поскользнувшись на обледенелой черепице, Сережа уцепился за дощатую крышу чердачного окна и, поднявшись, уселся верхом на коньке и, привалясь спиной к кирпичной трубе, скрестил руки.
– Лезь сюда.

– Четвероногая не умеет разговаривать, во всяком случае - о Блоке. Женя, обогнув Сережу, влез на трубу и непринужденно, словно располагаясь в кресле, положил ногу на ногу.

– Слезь с трубы - ты похож на Гоголевского черта.

– Воображаешь, ты - на Лермонтовского Демона? Тоже мне - Чайльд Гарольд. Кстати, о демонах - какое средневековое сочинение было самым известным?

– "Malleus maleficarum"16, - с достоинством и без запинки ответил Сережа, глядя на темнеющий вдали сосновый лес.
– "Похвала глупости" Эразма Роттердамского была адресована Томасу Мору.

– Следовательно, она представляет собой трансформацию жанра послания, - небрежно парировал Женя, с не меньшей легкостью произнося сложные слова.
– Другим популярным в средневековье жанром является трактат - например, "De civitate Dei"17 Блаженного Августина.

– Однако "Confessiones"18 Блаженного Августина значительно популярнее, чем "De civitate Dei". Она основополагает сам жанр исповеди.

– Классические образцы которого мы находим у Боэция, Абеляра... Твою мать, еще и мокрая!

– Чего?

– - Не видишь - черепица.
– Женя, на протяжении всего разговора старательно бросающий зажженные спички на крышу, сердито чиркнул еще одной.
– Она негорючая, хоть весь коробок изведи, не загорится...

– А ты не бросай, а поднеси поближе.

– Сейчас... Так вот, у Боэция и Ансельма...
– Женя, вставший, держась за трубу, нагнулся, поднося к черепице зажженную спичку, и, поскользнувшись, проехал стоя несколько шагов.
– Эй, а внизу-то сугробы!

– Ну?

– Можно же съехать! Слабо - стоя и не упасть?

– Сколько угодно!
– Сережа поднялся с конька и, прыгнув на обледенелую черепицу, широко расставив ноги, покатился вслед за Чернецким.

– ...Ну а чего вы хотите, господа?
– Сопровождаемый несколькими офицерами штаба Главнокомандующий спрятал заиндевевшие усы в пахнущий кельнской водой платок.
– Откуда у некадровых мальчишек понимание дисциплины? Разумеется, сплошь и рядом подобные эксцессы. А что прикажете поделать?

– Но этого, однако ж, быть не должно, Николай Николаевич, воля Ваша, - раздраженно бросил на ходу сухопарый начальник контрразведки.
– В какие ж, извините, ворота...

– Не должно быть, Вы говорите? Эх, Василий Львович, а вояки эти в армии должны быть или за партами?

– Эх, да что о том... А все-таки Вы им спускаете - за такой дебош пяти арестов мало. Нет, не обессудьте, Ваше Высокопревосходительство, но только дисциплинарными взысканиями...

– Господи Боже мой!
– Главнокомандующий почти с испугом воззрился на фигуры, слетевшие, преградив дорогу, в снег с крыши.
– Сережа?!

Встрепенувшись от начальственного окрика, Сережа, не отряхивая снега с расстегнутого полушубка, вытянулся и понес было руку к голове, но Чернецкой перехватил ее за локоть.

Бросив гневный взгляд на Чернецкого, непонятно с чего компрометирующего его перед начальством, Сережа попытался вырвать руку.

– К пустой голове руки не прикладывают, идиот!
– прошипел Женя в твердой уверенности, что ничто кроме Сережиного промаха не может обнаружить перед присутствующими их состояния.