Чтение онлайн

Таня тоже увлекалась волейболом и даже участвовала в студенческих соревнованиях МГУ. Могла дать приличный пас, да и принимала подачу неплохо.

Приехали в Пицунду, на госдачу – объект отдыха. Только расположились, а Борис Николаевич уже дает команду: всем приходить на волейбол в пять часов.

Я вышел на площадку в наколенниках и начал разминаться. Мы сделали по два-три удара, и Ельцин вдруг поворачивается к Кожухову и говорит резко, сквозь зубы:

– Надо лучше знать свои кадры.

Кожухов еще в Москве опасался, что шеф увидит мою профессиональную игру. И потому решил в отпуск меня не пускать, чтобы никаких неформальных отношений, а тем более симпатий между мной и Борисом Николаевичем не получилось.

В волейбол мы играли каждый день. Шеф, естественно, взял меня в свою команду – проигрывать Борис Николаевич терпеть не мог. Иначе настроение у него надолго портилось. В теннис он тоже обязан был всегда выигрывать.

В Пицунде мы устраивали настоящие баталии. Пригласили местную команду – чемпиона Пицунды. Она состояла в основном из наших офицеров и прапорщиков, которые охраняли объекты отдыха партийной элиты. Мы всегда у них выигрывали. Дошло до того, что они отыскали какого-то профессионального волейболиста из Гагр, который играл сильнее всех на побережье. Я встал против этого парня и практически нейтрализовал его. Повторюсь, но напомню, что в моем волейбольном амплуа самым серьезным элементом был блок. С юности его освоил. Помогало и спортивное чутье. К тому же прыгал высоко, с «зависанием», и еще выше вытягивал руки. Мы тогда победили со счетом 3:2. Все очень радовались – прыгали, обнимались.

Помимо волейбола были и другие развлечения. Ездили на рыбалку, купались… С купанием связан еще один эпизод, изменивший отношение Ельцина ко мне.

Сначала температура морской воды колебалась от одиннадцати до тринадцати градусов. Для купания она была холодноватой. Но шеф ежедневно переодевался в палатке на пирсе и по трапу спускался в море. Мы, его телохранители, по инструкции, должны были заранее войти с берега в воду, проплыть метров двадцать к трапу и там в воде поджидать Бориса Николаевича.

Так я и делал. Пока он надевал плавки, я доплывал до положенного места и отчаянно дрыгал руками и ногами, чтобы не заледенеть. Ельцин же медленно спускался по трапу, проплывал несколько метров вперед и возвращался обратно. Потом уж выпрыгивал я и бежал под теплый душ.

Проходит недели полторы. Неожиданно Кожухов и Суздалев устраивают мне головомойку:

– Ты бессовестный предатель, ты к шефу подлизываешься.

– В чем дело? Объяснитесь.

– Ну как же, мы честно стоим на берегу, пока шеф плавает, а ты вместе с ним купаешься, моржа из себя изображаешь.

Тут уж я взорвался:

– Ребята, я делаю так, как положено по инструкции. Если бы вы мне раньше сказали, что не нужно с ним плавать, я бы не плавал.

Оказывается, когда вода потеплела градусов до двадцати, Ельцин спустился, а около него уже Кожухов плещется. Борис Николаевич с удивлением спрашивает:

– Что это вы тут делаете?

– Как? Положено, чтобы вы не утонули.

– А почему вы прежде стояли на пирсе? Вот Александр постоянно плавал.

Мои напарники решили, что я их подсиживаю. Хотя я искренне считал себя третьим в этой команде и никогда не стремился стать вторым или первым. Я был и так доволен тем, что не посещал инструктажи в подразделении, не ходил на партсобрания, семинары и т.д. Отрабатывал свои сутки – и делал, что хотел. Меня такой график работы вполне устраивал.

После отпуска отношения с Ельциным изменились коренным образом – появились доверие и обоюдный интерес. Иногда едем в машине, а у шефа лирическое настроение. И он вспоминает:

– Александр, а здорово мы этих волейбольных пижонов надрали!

Теперь я вызывал у него только положительные ассоциации. Отпуск в Пицунде мы с Борисом Николаевичем часто вспоминали, считали его «медовым». Правда, тогда к концу отдыха Борис Николаевич застудил спину и больше в волейбол никогда не играл.

Илюшин болезненно воспринимал теплое, дружеское отношение шефа ко мне. Еще больше он нервничал, когда Борис Николаевич поручал мне дела, не входящие в компетенцию охраны. При любом удобном случае Виктор Васильевич подчеркивал: дело телохранителей – охранять. Если Ельцину дарили цветы или сувениры, он всегда старался всучить их нам, чтобы таскали. А я не брал и при удобном случае объяснял Виктору Васильевичу азбуку охранной деятельности. Например, что руки у телохранителя всегда должны быть свободными.

К 1987 году многих партбоссов, в том числе и Ельцина, я уж не говорю про простых людей, стало раздражать словоблудие Михаила Сергеевича Горбачева. Еще больше действовало на нервы возрастающее влияние Раисы Максимовны. Она уже не только безапелляционно раздавала хозяйственные команды, но и открыто вмешивалась в государственные дела, порой переставляя людей, как мебель в апартаментах мужа.

У Бориса Николаевича с весны 87-го начались стычки на Политбюро то с Лигачевым, то с Соломенцевым. Спорили из-за подходов к перестройке. Шеф видел, что реформы «пробуксовывают». Вроде бы все «под парами», и гудок гудит, и маховики работают, а колеса не катят.

Ельцин ведь абсолютно искренне воспринимал объявленную Горбачевым перестройку и ее результаты представлял по-своему. В Москве, например, он едва ли не на каждом шагу устраивал продовольственные ярмарки. Овощи, фрукты, птицу, яйца, мед в ту пору москвичи могли купить без проблем.

Борис Николаевич тогда сам читал газеты, и его личное впечатление, будто, кроме гласности, в стране ничего нового не произошло, статьи в прессе только усиливали.

В сентябре 87-го Ельцин написал письмо Горбачеву, в котором просил принять его отставку со всех партийных постов. Причина – замедление перестройки и неприемлемый для Бориса Николаевича стиль работы партаппарата ЦК КПСС. В сущности, Ельцин обвинил аппарат в саботаже.

Письмо это он никому не показал. Шло время, а Горбачев никак не реагировал. Ельцин сильно переживал из-за этого, явно демонстративного молчания. Еще несколько месяцев назад они с Горбачевым, как добрые товарищи по партии, постоянно перезванивались. Ельцин в нашем присутствии называл Горбачева только Михаилом Сергеевичем и постоянно подчеркивал свое почтение к нему.

Генсек предложил Ельцину с семьей переехать на служебную дачу, с которой только что съехал сам. И шеф, даже не дождавшись ремонта, сразу перебрался. Такого еще за всю партийную историю не случалось. Обычно хоть косметический ремонт, но полагалось сделать. Горбачевы уехали. Сняли картины со стен, на обоях остались светлые пятна. Где-то торчали гвозди из стены, где-то виднелись пустые дырки.

Спешка Ельцина объяснялась просто – он хотел показать, что ничем после Горбачева не брезгует. Я думаю, что Борис Николаевич никогда бы не дошел до столь высокого поста, если бы у него не было этого беспрекословного партийного чинопочитания.

Он в душе верил, что Горбачев на письмо ответит и лично подтвердит его, Ельцина, правоту. Но тот упорно молчал.

Двадцать первого октября Ельцин выступил на пленуме ЦК КПСС, где, в сущности, повторил вслух основные тезисы своего письма. Но спустя несколько дней, на московском пленуме, повел себя странно: признал прежнее поведение ошибочным, покаялся перед партией.

…В тот день, когда проходил московский пленум, Кожухов и я находились рядом с Борисом Николаевичем в больнице, на Мичуринском проспекте. Он чувствовал себя ужасно, но на пленум решил поехать. Мы довели его до машины, поддерживая под руки. Перед отъездом врач вколол больному баралгин. Обычно этот препарат действует как анальгетик, но в повышенных концентрациях вызывает торможение работы мозга.

И, едва ли случайно, доктор влил в Ельцина почти смертельную дозу этого препарата. Борис Николаевич перестал реагировать на окружающих и напоминал загипнотизированного лунатика. В таком состоянии он и выступил. Кратко и без бумажки. Когда же прочитал в газетах произнесенную на московском пленуме речь, испытал шок. Отказывался верить, что всю эту галиматью произнес с трибуны лично, без подсказок со стороны.