Чтение онлайн

…В детстве был эпизод, когда я думал, что со спортом покончено. Во время летних каникул в деревне Молоково упал с дерева. Срубал толстую ветку для лука, подо мной обломился сук, и я испытал счастье свободного падения. Падал головой вниз, при приземлении нога вывернулась в обратную сторону. Ребята меня окружили и уставились как на покойника. А я совершенно серьезно спрашиваю у них:

– Посмотрите, у меня левая нога не отлетела? Что-то я ее не чувствую.

Положили меня на телегу и повезли к бабке-повитухе в соседнюю деревню. Та меня измучила, но поставила на место коленную чашечку. И посоветовала делать парные сенные ванны. Ногу мне парили в корыте. Я просто умирал от боли, пока залезал в него. Дня через три, когда уже поднялась высокая температура, меня повезли в сельскую больницу. «Ионыч» был под легким хмельком, но это не помешало ему очень удачно наложить гипс на мое, как оказалось, сломанное бедро. В гипс меня закатали по самую шею. На всю жизнь запомнилось чувство неподвижности – я проторчал полтора месяца в «панцире». Но еще труднее было преодолеть желание почесаться – под гипсом мое тело просто зудело.

Врач опасался, что сломанная нога станет значительно короче. Меня все пугали хромотой. Но когда сняли гипс, ноги оказались по длине одинаковыми. Я быстро освоил костыли и старался как можно больше двигаться.

Мать навещала меня в больнице почти каждый день. Пешком через лес туда и обратно километров десять получалось. Она была на девятом месяце беременности и с таким животом все равно ходила. А когда родила сестру без осложнений, врачи объяснили это тем, что она много двигалась. Мама после роддома пришла ко мне (корпуса были рядом) в больницу с сестренкой и показала ее в окно – маленькую, сморщенную, страшненькую.

После истории с переломом деревенские ребята стали обзывать меня хромым чертом, хромой черепахой. Я действительно хромал – больная нога была тоньше здоровой раза в два, мышцы без нагрузки атрофировались. Но я днями напролет гонял в футбол, и молодой организм быстро восстановился.

В старших классах началась моя волейбольная карьера. К нам на занятия пришли тренеры из заводского спортивного клуба «Рассвет». Отобрали нескольких парней, в том числе и меня. И я стал профессионально заниматься волейболом. И, надо признаться, успешно. Наша школьная сборная команда неожиданно для всех заняла третье место на городском первенстве. У меня в волейболе особенно хорошо получался блок, и в решающей игре я напрочь заблокировал, или, как говорят волейболисты, «схавал», игрока, который на первенстве Советского Союза среди юношей был признан лучшим нападающим.

В «Рассвете» я играл до конца десятого класса. На первенстве Москвы меня пригласили в ЦСКА. Из заводской команды Второй лиги перейти в знаменитый ЦСКА было очень заманчиво. В душе я расценивал этот переход как необходимую «измену» – до сих пор переживаю, что вынужден был сменить клуб.

Руководство «Рассвета» из-за моего перехода устроило шумный скандал в Спорткомитете Москвы, и через некоторое время меня дисквалифицировали. Выступать стало негде – меня же все московские судьи знали.

В соседнем классе учился Никита Староверов, который играл за «Динамо». По технике игры он меня превосходил. Однажды Никита предложил:

– Давай я с тренером переговорю, может, к нам в «Динамо» возьмут.

Я согласился. Тренер посмотрел меня и взял сразу. У меня был очень высокий прыжок – один метр десять сантиметров отрыв с места, но по мячу я бил согнутой рукой. Это считалось плохой техникой. На тренировках он исправил мою ошибку, удар со стороны выглядел красиво, но хлесткость его от этого несколько ослабла. Ну а дальше волейбол присутствовал в моей жизни постоянно: до армии, в армии и после, аж до 1989 года.

…Получив школьный аттестат, я решил поступать в МАТИ – авиационно-технологический институт. Но срезали на первом же экзамене. Вступительные экзамены в МЭИ, на вечерний факультет, проводились чуть позже. И друзья уговорили поступать в Энергетический, на перспективную специальность, связанную с лазерами. Мне же самому учиться в этом институте не хотелось, но сдал документы, что называется, за компанию. И, «как назло», выдержал все экзамены, а «компания» завалила. Родители мои были счастливы, а мне было грустно.

Одновременно я устроился в родную школу киномехаником – все-таки тянуло в альма-матер. Пусть зарплату платили мизерную, но работа не утомляла, оставляя силы на учебу.

Только начались занятия в институте, команда «Динамо» поехала на спортивные сборы и соревнования в Луганск. Я принес декану письмо от орденоносного общества с просьбой отпустить меня на сборы и соревнования. Он отпустил.

Потом пришел через полтора месяца на занятия: сижу в чужом коллективе, ничего не знаю, смысл лекций не улавливаю. Стал брать конспекты у ребят, наверстывать упущенное. Но серьезного желания учиться в этом институте все-таки не было, потому я его и бросил.

Только как сказать об этом родителям? Сначала я не решался и все «учебное» время проводил в метро. Садился вечером после работы в поезд на Кольцевой линии и читал: Дюма, детективы, другие «нетяжелые» книги. Поездки в метро продолжались, наверное, месяца два, и родители ни о чем не догадывались. Но с друзьями советовался: как же быть?

Тогда близкий приятель Серега Мельников пообещал устроить меня на электромашиностроительный завод «Памяти революции 1905 года». Он сам там работал, получал 200 рублей, ходил в белом халате и протирал спиртом какие-то детали. Нарисовал такую заводскую идиллию, что я согласился.

В отделе кадров меня спросили, в какой цех я хочу. Называю тот, где в белых халатах со спиртом работают.

– Нет, – отвечает кадровик, – там все места заняты.

Вакансии оказались в сварочно-заготовительном цехе. Начальником там был Шнеерсон, заядлый любитель волейбола. Узнав, что я тоже волейболист, просто в меня вцепился:

– Работу дадим, зарплата будет хорошей, только иди к нам.

Мне поручили сваривать электрические шкафы. Выдали кувалду, огромные напильники и сварочный агрегат. Тонкой технологии эта работа не предполагала.

На завод я уходил в половине восьмого утра и однажды, стоя на пороге, объявил родителям:

– Я бросил институт, работаю на заводе.

Последовала немая сцена. Я как-то нелепо улыбнулся и быстренько захлопнул дверь. Вечером произошел более конкретный разговор. Я твердо решил, что нужно идти в армию, а уж потом думать о дальнейшем образовании. Родителям ничего не оставалось, как разделить мою точку зрения.

На заводе дела шли успешно, и даже в многотиражной газете о нас с напарником, Сашкой Вороновым, написали, как наша бригада здорово работает – на 150-170 процентов выполняет норму. Эту многотиражку мать сохранила. Лежит в домашнем альбоме и фабричная газета «Знамя „Трехгорки“». Там про меня тоже трогательную заметку напечатали – «Растет сын». Матери было приятно читать, как я хорошо учился в школе, занимался спортом, а теперь и на заводе – передовик.

Она никогда никого из троих детей не выделяла. Но мне казалось, что больше всех любила Надежду. Я даже порой чувствовал себя ущемленным. В детстве я часто дрался с младшим братом, постоянно колотил его, поэтому наказывали всегда меня. Толька был чересчур вредным, и я считал своим долгом «воспитывать» его.

Ребята из нашего двора на улице 1905 года почти все перебывали в тюрьме – то керосиновую лавку ограбят, то кондитерский магазин. То снимут с кого-нибудь кольцо или часы – «котлы». Это называлось «ходить на гоп-стоп». Однажды ограбили даже Радиотехнический техникум: со спортсклада украли кое-какой спортивный инвентарь и форму. Конечно же, вышли в ней на следующий день на каток в своем же дворе. Сразу приехала милиция, и всех, как миленьких, повязали.