Чтение онлайн

Из нашего двора не попали в тюрьму, пожалуй, только мы с братом. Нас уважали и называли «братьями Седыми». Хотя седеть я начал относительно недавно, после того как полысел, а всегда был русым. Брат родился блондином, а раз блондин – значит, «седой». Толька не попал в дурную компанию лишь потому, что я его практически за шкирку вытаскивал из опасных авантюр.

Был поучительный случай на старой квартире. Моего младшего брата обидел дворовый «король», настоящий хулиган, с этакой претензией на «блатного», старше нас и сильнее. Тогда я подошел к этому «королю», обхватил его сзади, а хватка у меня была железная, и брат его прилюдно измордовал. С тех пор во дворе нас зауважали. Мне уже тогда были противны «пижоны-короли», которые изображали из себя дворовых «донов». Всегда остро чувствовал несправедливость и протестовал, как мог.

В школе-восьмилетке у нас появился еще один «Корлеоне» – его даже учителя побаивались. Ходил он со свитой в несколько подростков, и все расступались, завидев доморощенного авторитета. Он мог плюнуть в лицо кому угодно, грязной пятерней «шмасть» сотворить, ударить ногой… В один прекрасный день на уроке труда он зашел в наш класс. Мы столярничали. И вот он расхаживает вальяжно, с презрением всех оглядывает, а я думаю: если подойдет ко мне, я ему сразу врежу по противной харе. Он, видимо, почувствовал мой недоброжелательный взгляд и подошел. Я не стал дожидаться нападения и влепил ему промеж глаз. Свита остолбенела. Я приготовился к следующему удару. Но «авторитет» перепугался и быстро ретировался, естественно, с угрозами возмездия.

Уроки закончились. Мне докладывают одноклассники:

– Ждут тебя.

Выглянул в окно и обалдел – такого количества районной шпаны в одном месте я еще не видел. Причем собрались и взрослые мужики, поджидают меня. Тогда я с четвертого этажа из мальчикового туалета спустился по водосточной трубе с тыльной стороны школы, тихо перелез через забор и прибежал домой. На второй день опять пришлось воспользоваться водосточной трубой. Взрослым мужикам надоело меня встречать, и на третий день они уже не пришли.

Незадолго до этих событий ко мне «прикрепили» второгодника Павлова – я ему уроки помогал делать. Он уже слышал про обиженного «дона» и говорит:

– После школы пойдем вместе.

И мы с ним сами, как «короли», вышли на крыльцо. Шпана расступилась. Этот второгодник был известным в районе штангистом и имел 1-й взрослый спортивный разряд.

…В армию я должен был идти весной. Сначала в военкомате записали меня во флот, потом перевели в спортроту в пограничное училище. Тогда моим тренером по волейболу была замечательная женщина – Галина Николаевна Волкова. Она заслуженный мастер спорта, долго играла в сборной Союза. Как-то на соревнованиях ко мне подошел ее муж Новомир (отчество запамятовал):

– Саш, слушай, а ты не хотел бы служить в Кремле?

Я, честно говоря, даже не знал, что в Кремле служат. Мне хотелось остаться в Москве – тогда уже появилась в моей жизни Ирина.

Чтобы попасть на службу в Кремль, необходимо было пройти собеседование. Его проводили в комнате для посетителей, в Никольской башне. Меня встретил майор с синими просветами на погонах и стал задавать странные вопросы:

– Есть ли большие шрамы на теле? Нарывы? Наколки?

Ничего такого у меня не было, и я сдал анкету. Проверка затянулась, и в армию я ушел только осенью. Мать радовалась, что я еще немного поработаю перед службой и помогу семье деньгами.

Состоялись трогательные проводы в армию. Ирина обещала меня ждать.

Перед службой в Кремлевском полку я весил 83 килограмма. Выглядел как греческая скульптура – идеально обросший мышцами, без единой жиринки. С места – спокойно, двумя руками, клал мяч в баскетбольное кольцо. После армии похудел на восемь килограммов. Служба в Арсенале – так называют казармы Кремлевского полка – накладывала отпечаток даже на внешний вид.

С тоской я вспоминаю не первые дни службы, а, наоборот, последние месяцы – с августа по декабрь. Начальство изобретало любые предлоги, чтобы нам не выдавать увольнительные. Однажды даже эпидемию холеры придумали, которая всех якобы в столице беспощадно косила. В знак протеста мы, «деды», остриглись наголо.

По сей день Кремлевский полк – один из самых боеспособных полков в Российской армии. И по количественному составу, и по техническому оснащению. Генерал Барсуков создал даже в этом полку бронебатальон. Так что в чрезвычайных ситуациях не понадобится просить танки у министра обороны – Президенту хватит своих, «кремлевских» сил. Тем более таких танков в Министерстве обороны нет: они не на гусеничном, а на резиновом ходу – асфальт не попортят.

В Кремлевском полку почти все было особенным: усиленный курсантский паек, обмундирование качеством получше. Для рядового солдата форма шилась из того же сукна, что и для младших офицеров в армии, только на китель нашивали солдатские погоны. Сапоги у нас были хромовые, а для повседневной носки полагались еще и яловые. Постельное белье в Арсенале меняли раз в неделю, а в обычном полку – раз в десять дней. Тоже своего рода гигиеническая льгота. Денег на карманные расходы нам выделяли на два рубля больше – 5 рублей 80 копеек в месяц. А на втором году службы – вообще 7 рублей 80 копеек. Мне же, как ефрейтору – старшему солдату, полагался почти червонец. Я не курил и поэтому мог потратить все деньги на сардельки и мороженое.

С куревом, кстати, еще в восьмом классе произошел неприятный эпизод. Чтобы не выглядеть «белой вороной» в дворовой компании, я вместе со всеми без особого удовольствия мог выкурить сигаретку. И вдруг отец меня однажды спрашивает:

– Ты куришь?

– Нет…

– А зачем сигареты покупал?

Я сделал удивленные глаза. А он продолжает:

– Я же за тобой в очереди стоял в табачный ларек.

Тут я вспомнил – на днях действительно покупал. Пришлось врать, что курево предназначалось для друзей.

А летом мать вместе с нами отдыхала в деревне. Я с деревенскими ребятами по вечерам играл в карты на сеновале и курил папироски. Матери деревенские доложили:

– Сашка вместе со всеми водку пьет, картежничает и курит.

Хотя водку я тогда еще не пробовал. И вот подошел к дому вместе с ребятами, а мать при всех приказывает:

– Дыхни!

Дыхнул. Она мне сразу же хлестнула по физиономии. Это было единственный раз в жизни. Но пощечину я запомнил навсегда. Тогда я на мать сильно рассердился, но впоследствии был ей благодарен. Она в прямом смысле слова отбила тягу к курению.

В армии же почти все курили – и солдаты, и офицеры. А некурящих практически насильно заставляли курить. Как? Например, все драят кубрик или кто-то оттирает «очки» (туалеты), кто-то раковины, кафельные полы. Драить полагалось жесткой щеткой и хозяйственным мылом. И для того чтобы обратить в свою веру некурящую молодежь, старший по уборке объявлял:

– Перекур. А некурящие продолжают работать.

Сначала было много некурящих, потом же дошло до того, что все перекуривают, а я один продолжаю работу. Нарочно измывались. Но я твердо про себя решил: назло не закурю и никто меня не переломит.

Потом отсутствие этой вредной привычки пригодилось – Борис Николаевич тоже не курил, не выносил и табачного дыма.

В конце службы я начал сильно тосковать по дому – приходил в каптерку, ложился на бекешу и смотрел в бинокль. Из нашей каптерки был виден только кусочек стены дома на Пресне, где жили мои родители, где прошли детство и юность. К тому же приближалась свадьба.

С Ириной мы полюбили друг друга не с первого взгляда. Однажды с одноклассниками и одноклассницами, уже после окончания школы, встречали Новый год у одной из них на квартире. Собралось человек двенадцать. Мне приятель и говорит: