Чтение онлайн

Зэки уважают Мэйдоффа и ищут с ним контактов. Заключенные-индейцы пригласили его на традиционные посиделки, происходящие раз в неделю и включающие в себя потение в сауне, что, как считают индейцы, очищает тело и душу. Другие зэки в знак приязни готовят ему какие-то особенные сандвичи. С индейцами соперничают гомосексуалы, отношения с которыми у «Берни», впрочем, остаются чисто платоническими, пишет та же газета (забудем на этот раз, что платонической когда-то называлась именно гомосексуальная любовь, отнюдь не девственное воздержание).

Тюремный режим в этом месте предусматривает работу заключенных. Сейчас Берни красит на зоне заборы. Насколько хватит этой работы, не сообщается, но тут интереснее другое — чисто литературные ассоциации. Известно, как справлялся с такими заданиями Том Сойер: уступал это интересное занятие другим ребятишкам за посильную мзду — с кого кусок пирога, с кого яблоко. Неизвестно, работают ли за Мэйдоффа другие зэки, но сандвичи они ему делают.

Я не берусь судить об особенностях психологии уголовников и о нравах в местах заключения, мой опыт слишком скромен для этого. Но тут можно увидеть некое общечеловеческое свойство: люди уважают большой масштаб, величину охотно отождествляют с величием. Еще бы не великий человек, который «кинул» собратьев на сумму свыше 65 миллиардов! Тут вспоминается другой эффективный менеджер — Сталин, сказавший, что убийство одного человека — трагедия, убийство миллионов — статистика. «Менеджмент» может быть негативной величиной, главное, что это — величина. «Биг шот», как говорят американцы, что значит на сленге «крупная шишка», но буквально — «большой выстрел». Чем больше выстрелов, тем эффективней.

Впрочем, разница есть: Сталина, в отличие от Мэйдоффа, в тюрьму не посадишь — мертв. А Берни жив и еще обманет смерть.

Борис Парамонов: Вышла книга английского историка, профессора Оксфордского университета Маргарет МакМиллан. Называется книга «Опасные игры» и снабжена подзаголовком: «Утилизация и искажение истории». Кажется сугубо интересным спроецировать на это тематическое поле происходящие сейчас в России попытки то ли запретить историю отечественной войны, то ли навязать монопольное, из властных структур спущенное ее толкование.

Что такое искажение истории, отчего оно идут, какие цели ставит? Маргарет МакМиллан отвечает на эти вопросы с не оставляющей неясности определенностью:

Диктор: «В наше безрелигиозное время история подменяет религию как средство установления нравственных норм и незыблемых ценностей. То есть сегодня под выражением «как учит история» мы ищем не простую и справедливую объективность — каковая всегда была критерием правды для профессиональных историков, но самоутверждения, национального сплочения, той или иной морально-политической связи».

Борис Парамонов: Другими словами, история интересует людей не как факт, не как истина прошедших событий — а как миф. Это старая историко-философская тема. Еще Ницше писал об этом в одном из своих так называемых «несвоевременных размышлений» под названием «О пользе и вреде истории для жизни». Но Ницше находился в иной позиции и действовал в иной обстановке, нежели нынешние историки или историософы. «Вред истории» для Ницше состоял в том, что современная ему историческая наука попала под мощное влияние модной сциентологической новинки — теории развития, обнаруженной Дарвином в природном мире. Но это была внешняя, так сказать, экзотерическая сторона дела. Ницше был философом, и он знал тайный, жреческий, эзотерический смысл идеи развития, какой она получила в системе Гегеля. В истории, как и в природе, действуют надличностные силы, хитрость или ирония разума, как называл это Гегель, делающие реальных в истории людей игрушками для осуществления своих сверхразумных, метафизических целей. Вообще это была главная и всеобщая идея викторианской эпохи, и в соединении метафизических концептов развития с фактами природной и социальной эволюции родились всякого рода квазинаучные концепции, для которых секреты истории исчезали, и будущее легло открытым на ладони толкователей. Поезд истории шел в известном направлении, и надо было только не ошибиться и вовремя прыгнуть на подножку соответствующего вагона. «Вред», по Ницше, такого понимания истории состоял в убиении активности человека, творческой инициативы героя или гения. К истории надо обращаться, говорил Ницше, не за утешительной мыслью о ее известно куда направленном ходе, а за примерами деятельности великих людей, сумевших в свое время настоять на своем и самим формировать, наложить индивидуальный чекан на якобы объективные исторические процессы.

В сегодняшнем мире, освобожденном от тотализирующих исторических мифов, искажение истории отнюдь не прекратилось, только, если можно так сказать, измельчало. Если в истории не ищут всеобъясняющих схем, то и голой фактичностью не очень интересуются. В истории ищется нечто на злобу дня, на потребу той или иной идеологической схемы, какой бы мелкой она ни была. Под влиянием таких соображений искаженную историю используют как мотивировку для политического действия.

Маргарет МакМиллан приводит слова Черчилля о Балканах: у этих стран так много истории, что они неспособны ее переварить. С другой стороны, пишет она, в Соединенных Штатах слишком мало истории, чтобы ею можно было пренебрегать. Но и при таких обстоятельствах идеологические контроверзы разгораются с не меньшим жаром. Маргарет МакМиллан вспоминает, как в 1994 году в Америке создали нечто вроде общей программы для преподавания отечественной истории в общественных школах, называется этот документ «Стандарты национальной истории». Скандалы до сих пор не кончились, атаки идут главным образом справа, из консервативного лагеря. Сенатор Боб Дол, бывший однажды кандидатом республиканцев на президентских выборах, сказал, что это сочинение опаснее любого внешнего врага, а известный радиокомментатор Раш Лимбо сказал, что разработчики программы представили Америку как источник мирового зла. Такие, казалось бы, чрезмерные реакции делаются отчасти понятными, если в этих программах история Соединенных Штатов Америки представлена в основном уничтожением коренного индейского населения и африканской работорговлей.

Профессиональные историки вытесняются с главного поля, их заменяют социологические опросы, анализы и так называемые «культурные исследования». Это любительство, говорит профессор МакМиллан. Например, концепции африканской истории, созданные в современной методологии «культурных исследований», имеют такое же отношение к реальной истории африканских народов, как роман «Код да Винчи» к католической теологии.

Маргарет МакМиллан пишет об одном проекте, долженствующем как будто бы в описании истории выйти за рамки нынешних и бывших конфликтов: это европейский проект совместной франко-германской истории. Как я понял, осуществляется это дело туго. Вообще такие истории писать — всё равно что заменять живые языки изучением эсперанто. «Нации создаются железом и кровью», — говорил Бисмарк. Увы, это так. В наше уже время, с десяток лет назад, вдруг разглядели, что история кончилась и что пойдет отныне до скончания времен гладкое разворачивание либерально-демократического процесса во всемирном масштабе. Этот оптимизм скончался в один день — именно 11 сентября 2001 года.

Маргарет МакМиллан — историк-ученый, а не популяризатор и не какой-нибудь астролог, каких много сейчас развелось, особенно в России. А ученый может только и должен быть позитивистом — то есть ориентироваться на факты, а не на благие пожелания или идеологические мифы. При такой установке историю не исказишь, но и поучения из нее особенного не извлечешь. Впрочем, одно поучение возможно. Маргарет МакМиллан пишет об этом так:

Диктор: «Конечная ценность исторического знания — не в предвидении будущего или даже не в объясняющей силе, а в том, что оно учит скромности, пониманию ограниченности нашей способности ясно видеть прошлое или оценивать собственное настоящее. Если изучение истории не дает ничего более, чем научению такой скромности, скептицизму или лучшему самоосознанию, — тогда изучение ее полезно».

Борис Парамонов: Или, как говорил Якоб Бурхгардт: мы учим историю не для того, чтобы завтра поступить умней, а чтобы быть мудрым всегда.

Хочется в заключение взглянуть на нынешнюю русскую возню с историей в методологии оксфордского профессора. Тут предстают эвристичными приведенные Маргарет МакМиллан слова Черчилля о Балканах, но с обратным знаком: у Советского Союза слишком мало истории, а вернее, только один момент этой истории вызывает чувства скорее позитивные — война с Гитлером. Но и тут можно увидеть другую сторону дела. Как сказал британский историк Джон Кэрри:

Диктор: «Один из самых поучительных уроков истории — убеждаться, сколь неправильными или даже позорными были времена или события, в свое историческое время понимавшиеся как великие».

Борис Парамонов: Мой американский внук, как все американские тинэйджеры, гораздо больше уделяет внимания компьютеру и прочим изобретениям, вроде «Ай-под», чем чтению. Но парнишка он отнюдь не примитивный, и я не потерял надежды кое-что подсунуть ему для прочтения. Сейчас ему четырнадцать лет, и я подумывал, не рекомендовать ли ему Сэлинджера, знаменитый его роман «Над пропастью во ржи». И пока я размышлял об этом, в «Нью-Йорк Таймс» от 21 июня появилась статья «Приободрись, Холден!». Автор, Дженнифер Шуслер, пишет:

Диктор: ««Над пропастью во ржи», опубликованная в 1951 году, всё еще входит в число книг, обязательных для прочтения в школе и любимых учителями, которые читали и перечитывали ее в своей юности. Проблема, однако, в нынешних школьниках. Учителя говорят, что юные читатели отнюдь не восторгаются героем книги Холденом Колфилдом, как восторгались им в свое время они сами. То, что казалось когда-то бесстрашным высказыванием истины, нынче воспринимается по-другому: сегодняшние школьники называют Холдена чокнутым, инфантильным нытиком».